Михаил Ильинский - Жизнь и смерть Бенито Муссолини

Теперь о самом князе Николае Романове. Записываю в стиле «старых автобиографий» с его слов:

— Я родился на юге Франции, недалеко от города Антиб, 26 сентября 1922 года. Мой отец князь Роман Петрович был сыном великого князя Петра Николаевича и великой княгини Милицы Николаевны, дочери короля “Черногории. Дед был внуком императора Николая I. Моя мать, графиня Прасковья Дмитриевна Шереметьева, была дочерью друга ранней юности Николая II, графа Дмитрия Сергеевича и графини Ирины Илларионовны Воронцовой-Дашковой.

Во Франции мы жили на нашей вилле «Донателло», которая была куплена на деньги, полученные бабушкой за свои жемчуга (на счастье, мода была в России носить «метровые» жемчужные ожерелья, а таких нитей у Милицы Николаевны было пять-шесть. Это практически единственные ценные вещи, которые не пропали во время революции).

Под Антибом выбор деда пал на единственный дом, который не был хорошо виден со стороны моря. В те годы можно было купить гораздо лучшие дома на берегу моря, и за небольшую цену, но именно этого дед не хотел. Считалось тогда опасным жить близко у моря, так как могла появиться «большевистская» подводная лодка, обстрелять дом или даже всех похитить!

Как ни странно, но в те времена в это верили многие и всерьез. Много было разных волнений!

Наш дом был в два этажа с огромной мастерской. Эта мастерская слыла «царством деда», и нам строго запрещалось туда приходить незваными. Дом был окружен садом. Огород — немного подальше, а в самой глубине — развалины старой фермы, которую отец впоследствии отстроил и превратил в очень уютный дом для себя и семьи. Была и дубовая роща, которую мы называли Дубья, и она была нашим любимым местом игр.

О смерти деда. Помню, как однажды утром мать села на мою кровать и объяснила, что «Боженька» взял к себе дедушку. На похороны деда нас, детей, не пустили. Дед был похоронен в склепе собора в городе Канн, недалеко от Антиба. Там же уже покоился его брат Николай Николаевич. (В 1944 году, когда союзные войска высадились на юге Франции и освободили страну от немцев, настоятель русского собора принял русского, или, вернее, советского, генерала, который сурово спросил, где находится Николай Николаевич.

Взволнованный священник повел генерала и сопровождавшего его офицера в склеп. Генерал и офицер подошли к гробнице, вытянулись и отдали честь. Память русскому полководцу.

Выходя из церкви, на вопрос удивленного священника генерал ответил, что он воздал только малую часть долга великому русскому полководцу.)

О Николае Николаевиче часто упоминал маршал Г.К. Жуков, а в Италии — маршал Муссолини.

— До войны жизнь шла совершенно по-русски, да иначе не могло и быть: от деда-генерала до сторожа-казака — все были русские! — продолжал князь.

Была у нас домашняя церковь. В день праздника Святого Георгия все мы выстраивались за священником с крестом. Причем «порядок построения» был особый. Первым стоял повар Иосиф Корженевский — солдат-артиллерист, кавалер Георгиевского креста, который он заслужил в боях в Польше. (Там он получил тяжелое ранение.)

Второй следовала бабушка. В начале Первой мировой войны она попала санитаркой на фронт и в болотах во время боев с тел погибших собрала несколько Георгиевских крестов и медалей. Награды эти она бережно хранила. В праздник Святого Георгия она их с гордостью надевала и приказывала другим: надеть ордена! Далее за бабушкой шли все остальные члены нашей семьи, включая садовника — удалого терского камка Ивана Давыдовича Потапова, который носил при себе револьвер и кинжал. Он часто мне говорил: «Когда помру, верни оружие Российскому государству. Оно мне его выдало». (Потапов отличился позже, уже в Италии, во время Второй мировой войны, когда побил немецкого солдата, пытавшегося украсть курицу у Романовых. Потапова арестовали, но затем отпустили… Со словами: «Воровать — плохо, но бить немца — еще хуже. Нельзя!»)

— Прожили мы во Франции до 1936 года, затем переехали в Италию, обосновались в Риме. Всю Вторую мировую находились в итальянской столице. Особенно нелегко пришлось, когда в Рим вошли немецко-фашистские войска. Вся наша семья пряталась у друзей, можно сказать, перешла на нелегальное положение. Меня скрывала сестра бабушки — итальянская королева. За мою судьбу боялись еще и потому, что не было забыто, как в 1941 году я отказался от предложения Муссолини занять трон короля Черногории. Дуче преследовал цель оторвать Черногорию от Югославии, от сербов. В Берлине и Риме делали ставку на Михаила Петровича Черногорского, на отца и также на меня.

Не прошло. Ни с кем. Бабушка нашла убежище в Ватикане. Муссолини знал, где мы скрывались, но почему-то распоряжений об аресте не сделал… Мы же старались ему на глаза не попадаться. На всякий случай…

— Когда вступили в Италию союзники, я решил тоже повоевать, — вспоминал князь Николай. — На фронт меня, Романова, не пустили, хотя дали поносить военную форму. Правда, без погон. Союзники использовали мои знания французского, английского, итальянского, немецкого и других языков. Так я пробыл в «арьергарде» несколько лет. По-русски почти не говорил, но поддерживал язык как мог.

В те годы женился на юной графине Свеве делла Гаральдеска из старинного итальянского рода, о котором писал еще Данте Алигьери. Время летело быстро. После демобилизации уехал в деревню, занялся сельским хозяйством. На склоне лет к этому занятию охладел, зато, по-моему, удачно вырастил трех дочерей. Жаль, что не научил их русскому языку. Всегда мечтал о сыне. Его бы, русского, обучил бы обязательно русскому языку… Но, увы…

С детства и по сей день Россия была и остается моей страной. Я всегда повторяю два слова: «Россия и Бог».

Русская и «советская» эмиграция в Италии немногочисленна — всего около 10 тысяч человек из общего количества 956 тысяч иностранцев, проживающих на Апеннинах. В манерах и одежде, несмотря на то, что на них все, как правило, итальянское, они не ассимилировались. Невероятно, но даже к старости большинство из них одеваются и ходят «по-русски». Таковы наши Алсуфьевы, Ивановы, Шилтяны, Толстые, Шаляпины, Голицыны, Романовы…

Федор Федорович Шаляпин — сын великого певца — всегда носил шляпу и длинное желтое пальто с поднятым воротником, и с таким же шиком, как в Москве в 20-х годах. Как в документальных фильмах о России тех лет…

— Я всегда и во всем русский, — часто повторял Федор Федорович. — Как мой отец…

В сентябре 2000-го — восемь лет, как в Риме ушел из жизни Федор Федорович; известный в США и Западной Европе киноактер и режиссер, человек-история. Я считаю, что был его другом, знал этого уникального человека многие годы.