Николай Попель - В тяжкую пору

Рота Петрова прикрывала отход, о котором еще не догадывались немцы. Не догадывались они по той простой причине, что считали болото непроходимым. Да оно и было таким.

Поныне не могу понять, как мы преодолели это болото. Вода по пояс. То и дело кто-нибудь проваливался в яму и его приходилось вытаскивать.

Понуро тянулась колонна. Самые слабые держались за веревку. На островке делали искусственное дыхание захлебнувшемуся в болотной жиже сержанту. Бойцы проходили мимо, не оборачиваясь. Повернуться, сделать лишний жест не было сил.

Вспомнилось 22 июня, когда я с Васильевым стоял у шоссе, ведущего на Перемышль, а из кустарника, нацелив в небо пушки, выскакивали танки, разворачивались и устремлялись на запад. В открытых люках командиры экипажей...

Было это, кажется, тысячу лет назад, в какой-то совсем другой жизни, с совсем другими людьми. А прошло всего-навсего... Какое сегодня число? Пытаюсь вспомнить.

- Коровкин, какое сегодня?

- Что "какое"?

- Число какое?

- Число? - с удивлением повторяет Коровкин.- Число? Шут его знает...

И от того, что никто не помнит, какое сегодня число, какой день, да и никому это не важно, делается особенно тягостно.

С наступлением ночи опять начинается дождь. Зашумел, загудел растревоженный грозой лес. Вспышки молнии выхватывают из мрака окаменевшие, мокрые лица. Никто не замечает грозы. Замечать, реагировать - для этого тоже потребны силы. Их надо экономить для того, чтобы вытащить из трясины ногу и снова опустить ее.

С рассветом над болотом появляются немецкие бомбардировщики. Снижаясь, бросают бомбы. Болото встает дыбом. Брызги и комья грязи взлетают чуть не к самолетам.

Мы молча наблюдаем за этой бессмысленной бомбежкой. Нет сил даже на то, чтобы радоваться - ведь мы ушли от врага, обманули его.

Вырвались из одной ловушки. А сколько их впереди?!

И все-таки сегодняшнее утро - особенное. Уже десятки раз слышал: "старая границам, "старая граница"!

Понимаешь, что фронт ушел далеко на восток. Даже канонада не доносится. Только в направлении на Житомир ночью алеет небо. Однако надеешься, что именно здесь, у реки Вилия, по которой тянулась некогда граница, встретишься с кем-нибудь из своих. Я помнил, что у Шумска (до него сейчас рукой подать) стоял стрелковый корпус. Чем черт не шутит - может быть, как и мы, полки его бродят по окрестным лесам, пытаясь вырваться из окружения.

И еще есть смутная надежда. По ту сторону Вилии не будем голодать, там крепкие, богатые колхозные села.

Одна за другой уходят разведки. Первую в гражданском ведет босой Оксен. Зиборов с несколькими партработниками отправляется на поиски съестного.

Третья разведка - инициатива санинструктора Плотникова. Он просит пустить его с двумя бойцами из взвода носильщиков на поиски медикаментов.

Сытник пришел посоветоваться - посылать ли Плотникова. В армии тот недавно, служил только в санитарной части, гранату, небось, ни разу не бросал. Харченко ничего определенного сказать не может: беспартийный, закончил бакинский мединститут, худого не значится, да и хорошего тоже.

Подходит Плотников, высокий худощавый парень в выцветшей гимнастерке.

- По вашему приказанию красноармеец Плотников прибыл.

- Что надумали, товарищ Плотников?

- Хочу поискать, может, бинтов найду. Здесь наши части наверняка оборону держали.

- Кто вас надоумил?

- Никто.

Плотников трет пальцем переносицу, отбрасывает назад рукой прядь. Вероятно, чувствует, что к его предложению относятся несколько настороженно, но объяснить, доказать нечем.

- Первый год службы?

- Первый.

- А почему волосы не стрижены? Плотников вконец смущен.

- Я ведь в санчасти, полковой врач относился ко мне, как к коллеге. Я же врач с дипломом...

Плотников покраснел и уже от отчаяния, поняв, что в моих глазах он погиб как военный, принялся сбивчиво, размахивая левой рукой (правую держал по шву), объяснять.

- Чем я или доктор Калинин сейчас поможем раненым, если даже бинта нет... А что значит врачу признать свое бессилие, отказать в помощи человеку, который в ней нуждается... Легче пулю себе в лоб пустить...

Я прервал Плотникова.

- Майор Сытник вас проинструктирует. Отправляйтесь в разведку...

Первой вернулась разведка Оксена. Деревни вдоль Вилии забиты немцами. По рокадной дороге откуда-то с севера все время подходят машины. Мост у деревни Заньки цел. В деревне пехотный батальон. Местное население прячется в лесах. Колхозники, с которыми виделись наши разведчики, говорят, что гитлеровцы кого-то ищут. Привезли десяток овчарок...

В ожидании других разведчиков я прилег отдохнуть, а когда открыл глаза, прежде всего увидел трех коров, меланхолично жевавших траву. Неужто - голодное сновидение? Только благодаря Зиборову, который невозмутимо, с прутом в руках пас свое стадо, поверил, что это - явь.

- Каким образом, товарищ Зиборов?

- Самым обыкновенным. Встретились в лесу и составили компанию. Хозяев не обнаружил.

Зиборов всегда спокоен и говорит короткими фразами. Верить можно каждому слову. Никогда не приврет, не приукрасит. Но на этот раз, увы, он говорил не всю правду. Всю он и сам не знал. Ее мы узнали несколько позднее.

Часовые привели необутую женщину в ярком платке, грязной юбке и вышитом фартуке. На руках плачущий ребенок. Второй мальчуган в кожушке, теплой шапке и тоже босой держал мать за подол, с любопытством оглядываясь по сторонам.

Едва женщина увидела коров, закричала истошным голосом, бросилась к одной из них, стала целовать мокрую задумчивую морду. Заголосил и паренек.

Невозмутимый Зиборов с досады переломил свой прутик.

О коровах уже знал весь отряд. Бойцы с вожделением глядели на "жаркое". Раненые прикидывали, по сколько мяса придется на брата.

Теперь все взоры обратились к крестьянке, которая в правой руке держала ребенка, а левой обхватила за шею белую в больших черных пятнах корову. Она скороговоркой сыпала слова, молила, плакала, грозила божьей карой:

- ...Паны начальники, то моя корова... Не дайте с хлопчиками погибнуть...

- Буде, баба, не глухие, слышали, - оборвал Сытник причитания и повернулся ко мне.- Что робить?

- А те две тоже ваши? - спросил я.

- Ни. Зачем мне чужое? Та, комолая, дида Степана, а другая - Марфы. У ней сын в Червоной Армии.

Вот тебе и "стадо", вот и накормили людей! Отдать женщине ее корову," а двух других - быстрее в котел? Коль и придут хозяева - ничего не попишешь, опоздали.

Нет, так не годится. Нам нельзя ни на минуту забывать, кто мы такие. Каждый из нас постоянно должен помнить, что воюет он за жизнь и счастье этого вот босого, в зимнем кожушке мальца, тетки Марфы и ее сына. Забыть такое значит понести поражение, в сравнении с которым меркнут все наши военные неудачи.