Вилли Биркемайер - Оазис человечности 7280/1. Воспоминания немецкого военнопленного

Я был так занят своими мыслями, что мог и не заметить, как дверь диспетчерской открылась и те трое мужчин и женщина вышли оттуда, и Миша с ними. Они что-то обсуждают и направляются к подъехавшей автомашине. Миша попрощался с ними и вернулся в помещение. Значит, надо подождать, пока опасность минует. Слава Богу, через несколько минут Миша выходит и направляется к другому зданию электростанции. А я, подождав еще немного, иду к девушкам. Входить можно спокойно, я ведь знаю, что никого постороннего там нет. А Нина бросается меня обнимать и торопливо объясняет, что весь этот визит никакого отношения к нам и к нашему роману не имеет. Они приходили совсем по другому делу: электростанцию, и прежде всего энергодиспетчерскую, будут модернизировать, потому что все чаще происходят аварийные отключения, а это плохо отражается на работе цехов.

Словно камень свалился у меня с сердца, да какой там камень — целая гора! Что это я такое себе навыдумывал? Нина хочет, чтобы я хоть немного побыл здесь, но я ее убедил — лучше мне теперь исчезнуть. Явится сюда еще кто-нибудь, да мало ли что. Только нам обоим не хватает сейчас попасться!

Нежные объятия, Нина гладит мое лицо. «Ах, как я рада, что они приходили не из-за нас!» — бормочет она между двумя поцелуями и отпускает меня. «До послезавтра!» — повторяет Нина мне вслед.

Медленно оправляюсь от пережитого возбуждения и страха, что нас разоблачат. А не легче было бы без любви с Ниной? Сразу же гоню эту глупую мысль — ведь это же яркий луч света в потемках плена. Нет, нет, не хочу потерять его, несмотря на все страхи, все опасности. Ну да, я еще очень молод, но мои нервы должны это выдержать! И я заранее радуюсь нашему «послезавтра».

КАК Я ОБЩАЛСЯ С ПЕДЕРАСТОМ

Из письма родителям.

Советский Союз, 13.3.49

…Сегодня особенный день: большую группу наших товарищей отпускают домой. Все ликуют. А мы опять давали концерт — с большим успехом. Вот бы пришел кто-нибудь от начальника лагеря и сказал нам, что скоро и нам ехать и что вагоны уже готовят! Но я не строю воздушных замков. Видно, надо еще потерпеть.

А представление нам пришлось повторять трижды, с 14 до 22 часов, чтобы могли посмотреть все смены, и все это время мне пришлось торчать в женском платье. Зато как приятно видеть, что наша игра доставляет товарищам радость, что люди забывают в это время о колючей проволоке вокруг нас!

Сегодня то самое «послезавтра», а меня — вот несчастье! — назначили в ночную смену. Что-то в силикатном цехе опять не заладилось, а Вальтер, заведующий нашим отделом, считает, что раз у меня хорошие отношения с начальником цеха Петром Ивановичем, то я там справлюсь лучше других. Мне ужасно хотелось отправиться на завод утром, но не удалось — нельзя, чтобы кто-нибудь заподозрил «личные мотивы». Как же мне предупредить Нину? Макс мог бы попросить Людмилу сходить к Нине, но он говорит, что Людмила вот уже несколько дней дома — она больна. Макс утешает меня — может быть, ему самому удастся забежать на минуту к Нине и предупредить ее, что днем меня на заводе не будет. К тому же Макс сомневается, что сумеет сказать это по-русски.

Ну и утром, когда все уже уехали на работу, пошел я на кухню за своим супом и хлебом. Там же уселся на свободную скамью и стал есть. Мог бы уже целый час быть с Ниной, а должен теперь зря сидеть тут. Какой уж тут может быть вкус у супа…

Подсел ко мне Конрад, один из поваров — он, наверное, заметил, что я чем-то недоволен. «Пойдем, — говорит он на своем баварском диалекте, — к нам в комнату. У меня там пара сигарет найдется, посидим, расскажешь, что у тебя за беда». Что ж, так, по крайней мере, быстрей время пройдет. Ну и пошли мы в комнату поваров. Конрад вытащил сигареты, да еще бутылка вина появилась на столе. Это еще что такое — вино с самого утра? И прежде чем я понял толком, что происходит, Конрад оказался у меня за спиной. Обнял меня, пытается поцеловать в губы…

Этого мне только не хватало, чтобы педераст меня лапал! Оттолкнул я Конрада, а он тут как тут, лезет обниматься снова, хватает меня, лопочет мне в ухо: «Я же давно хотел с тобой… Ты такой молоденький, у тебя такая нежная кожа, я тебя люблю!» Я изо всех сил вырываюсь, а Конрад преграждает мне путь к двери. Он вдвое старше меня, гораздо сильней, ручищи, как у мясника. Я ору, ругаю его во весь голос в надежде, что кто-нибудь услышит. Но помощь не понадобилась. Конрад вдруг сник, захныкал — и я кинулся к двери, выскочил наружу.

Ну ладно, хорошо, что меня не услышали, были бы только лишние пересуды. Ясное дело, мне и так уже приходилось отбиваться от игривых приставаний за сценой, когда бывал в женском платье. А уж педерасту, наверное… Ну нет, только не со мной! Разве их, гомосексуалистов, не сажают в тюрьму? Макс ведь что-то рассказывал — про «параграф 175». Тьфу, до чего ж противно, когда мужчина лезет целоваться! Надо будет рассказать про все это Максу сегодня вечером…

Макс вернулся в лагерь без добрых известий. Нину он на работе не застал. «Nix не поделаешь!» — остается надеяться на ночную смену. По дороге на кухню за ужином я рассказал Максу про повара. Макс рассвирепел: «Я этому педерасту свинячьему так набью морду, что век не забудет!» Я стараюсь его успокоить, ведь если будет скандал, то ославят всех, без разбору. А этого я никак не хочу. И мы решаем шума не поднимать. «Ну уж ладно, — говорит Макс. — Когда я на него в упор посмотрю, он и так поймет, что я все знаю!»

Мы поужинали — опять перловый суп с морковью и двести граммов хлеба. Хлеб я взял с собой: в ночной смене не кормят. И перед отъездом еще раз советуюсь с моим заведующим, с Вальтером. Суть дела в силикатном цеху вот в чем; якобы в мельницу, в которой дробят породу, кто-то бросил куски железа, чтобы поломать эту машину. Мне в это трудно поверить. Ведь если дробилка испортится, план и норму выработки не выполнят. И в чем бы ни была причина, а денег цех заработает меньше, и пленные не получат дополнительной пайки хлеба. И еще я не понимаю, почему разговор в цехе назначен в ночную смену. Наверное, предполагаемые «саботажники» работают в этой смене.

В поезде по дороге на завод посоветовались с бригадиром пленных в силикатном цехе, Гейнцем Гюнтером из Мюнхена. Он сказал, что не за каждого из своих людей может поручиться головой. В ночной смене больше ста пятидесяти человек, среди них мог найтись и такой, кто со злости, что не попал в команду едущих домой, мог устроить такое. Но если это действительно пленный, то знать о нем должны и другие: у дробилок всегда находятся несколько человек. А кусок железа, который может повредить машину, это не пустяк — он должен весить несколько килограммов… В нашем разговоре принимали участие еще несколько человек из этой смены. Разумного объяснения случившемуся нет ни у кого.