Рефат Аппазов - Следы в сердце и в памяти

- Давай, давай, почитаем, что он нам пишет. Что они там так медленно собираются? Ведь все работы там уже закончились, пора быть всем здесь, дел очень много, - говорил он, распечатывая письмо.

Я был приятно удивлен такому теплому приёму. По германским встречам у меня сложилось впечатление о нём как о человеке суровом, жёстком, придирчивом. Сейчас передо мной стоял совсем другой человек: весёлый, дружелюбный, энергичный, очень располагающий к себе. Пока он раскрывал конверт и пробегал глазами по строкам письма, я успел повнимательнее всмотреться в него. Это был человек на вид лет сорока-сорока пяти, невысокого роста, где-то между 165 и 170 см, плотного сложения, не худой, но и без признаков излишних накоплений. Коротко постриженная голова с тёмными, с проседью у висков волосами и сильно заметными залысинами несколько была наклонена вперед и как бы вдавлена в плечи. Небольшие тёмно-карие глаза, довольно глубоко сидящие под широким и высоким лбом, смотрели спокойно, но в то же время в их взгляде было что-то сверлящее, проникающее. Тонкий, небольшой с лёгким орлиным загибом нос и слегка выпяченная нижняя губа придавали лицу вид сурового и волевого человека.

Прочитав письмо, Сергей Павлович несколько раз прошелся по небольшому кабинету, что-то обдумывая. Ходил он мягко, небольшими шагами, слегка подаваясь всем корпусом вперед. Я заметил, что кончики чёрных, слегка сношенных туфель чуть загибались вверх. Одет он был в коричневый костюм, под которым была белая в полоску рубашка с галстуком. Мне подумалось, что в Германии в военной форме подполковника, а затем полковника с артиллерийскими погонами он выглядел изящнее.

Все мы склонны отдавать предпочтение какой-нибудь одежде и не жаловать другую. Так и Сергей Павлович, в течение всей последующей жизни очень редко появлялся на работе при галстуке. Он обычно носил под пиджаком мягкие трикотажные шерстяные рубашки, реже - тонкие свитера, и только летом в жаркие дни, особенно на полигоне, - рубашки-безрукавки. При галстуке он бывал только на официальных приемах.

Положив письмо на стол, он подошёл ко мне и, протянув руку для прощания, сказал:

- Ну, работы у нас невпроворот, время не ждет. Большое тебе спасибо за письмо и за документацию. Если будет нужна какая-то помощь, заходи, не стесняйся. А сейчас будь здоров. Кстати, ты чем занимался у Тюлина?

- Баллистикой, Сергей Павлович.

- Это очень хорошо. Здесь будешь продолжать заниматься тем же. Запомни: всякое проектирование начинается с баллистики и ею же заканчивается. Ну, успехов тебе.

Чуть потоптавшись на месте, я решил продолжить разговор.

- Сергей Павлович, тут вышла одна заминка. Дело в том, что мешки с документацией пока ещё находятся в вагоне.

- Так неси их скорее сюда. Или, подожди, я сейчас позвоню в первый отдел, ты с ними пройдёшь и передашь им мешки.

Тут в очень мягкой форме я рассказал о возникшем препятствии и своих затруднениях и добавил, что очень не хотелось бы подводить Тюлина.

- Ну, ты не волнуйся, мы этот вопрос решим сейчас.

Он набрал нужный номер телефона, и я сразу же понял, что он разговаривает с Ж..

- Добрый день, Георгий Петрович, это говорит Королёв. Я к вам с большой просьбой. Тут мне передали письмо из Бляйхероде от Тюлина. Он пишет, что отправил два мешка документов, которые мы очень ждали. Они сейчас в вагоне, нельзя ли их поскорее разобрать и пустить в работу?

С той стороны, видимо, последовали возражения со ссылкой на нарушения.

- Подождите, подождите, Георгий Петрович, это ведь разные вещи. Тут был у меня этот инженер. Как, говорите, его фамилия? Аппазов? Я даже не спросил фамилию. Он только передал мне письмо и ушёл (опять небольшая пауза). Ну, конечно, Георгий Петрович, если он виноват, мы его накажем. Но, мне думается, что если кто и виноват, то это Тюлин. Давайте подождём его возвращения, тогда и вернёмся к этому делу. (Пауза, во время которой Сергей Павлович, прикрыв трубку рукой, прошептал: "Ну и бестия!") Ну, конечно, Георгий Петрович, вы правы. Пока он не наш работник, но только пока. Вы же хорошо знаете, почти все они придут к вам, демобилизация идёт полным ходом. Что делать математику с университетским образованием в армии? (опять пауза). Послушайте, Георгий Петрович, зачем торопиться докладывать по каждому мелкому вопросу наверх, у них и без того дел навалом. Давайте так договоримся: всю ответственность за эту операцию я беру на себя. Можно подготовить акт о нестандартной форме приема документов, поставить на учёт и выдавать по спискам. Как это делается, вы знаете лучше меня. В конце концов, это же всего лишь трофейные материалы немецкой разработки, в основном теоретического характера, ничего там секретного нет. (Довольно большая пауза, во время которой все сильнее проявлялись признаки крайнего раздражения.) Конечно, Георгий Петрович, я целиком полагаюсь на вас, все акты я готов немедленно подписать. Если считаете нужным, давайте утвердим их у директора, могу дать ему личные объяснения. Только этого молодого инженера, э-э-э ... я не запомнил его фамилию... да, спасибо, Аппазов, давайте его пока оставим в покое, ограничимся словесным предупреждением. Я думаю, нехорошо начинать ему работу с выговоров (опять некоторая пауза, во время которой Сергей Павлович хитро подмигнул мне одним глазом и улыбнулся, мол, дело, кажется, сделано). Ну, добро, Георгий Петрович, вы ведь человек мудрый, я надеюсь, мы и дальше будем находить общий язык, ведь наше дело непростое. Спасибо вам, жду вас с актом, всего доброго.

И, обратившись ко мне, добавил:

- Ну, я сделал всё, что мог. А о Тюлине не беспокойся, он его не достанет. Иди, только не подавай виду, что ты слышал наш разговор. Ты мне только принёс письмо, договорились?

- Спасибо, Сергей Павлович, до свидания.

Так, примерно, прошла первая встреча с Королёвым, которая, несмотря на небольшую значимость дела, запомнилась во многих деталях. Он тогда ещё не обладал никакими громкими званиями и титулами, не был окружен ореолом знаменитого главного конструктора. Я даже не знал, что он был одним из тех энтузиастов ракетного дела, многим из которых пришлось расплачиваться за свою деятельность как врагам народа.

"На имена репрессированных накладывалось "табу", о них не знали, не говорили. Их книги и журнальные статьи уничтожались, изымались, запрещались, создавался "особый фонд" с выдачей по особому разрешению уполномоченного по режиму, который был сотрудником органов госбезопасности", - так описывает Борис Евсеевич Черток, один из ближайших соратников Королёва, судьбу многих деятелей авиационной и ракетной техники в своей книге "Ракеты и люди", вышедшей в издательстве "Машиностроение" в 1994 году.