Пианист из Будапешта. Правдивая история музыканта, пережившего Холокост - Роксана де Бастион

в Стратфорде-на-Эйвоне, где мой отец, Рихард, и его младшая сестра Юлия воспитывались в английской манере, насколько это было возможно. Мой папа так и не научился говорить по-венгерски и так и не понял, что значит быть евреем, зато он научился играть на этом рояле нежную мелодию неповиновения, по-своему продолжая традицию де Бастионов. Это были шестидесятые, и черно-белая послевоенная Британия Рихарда расцвела яркими красками с приходом рок-н-ролла. Хотя Стефан ожидал, что его сын станет брать уроки игры на фортепиано, и всячески это поощрял, он не слишком одобрял синтезаторы и 12-тактовый блюз. Культурные сдвиги 1960-х годов расширили пропасть между поколением Рихарда и Юлии и поколением их родителей, что приводило к постоянным трениям. В конце концов Стефан заставил Рихарда уйти из рок-н-ролльной группы, опасаясь, что занятия музыкой с этими длинноволосыми парнями отвлекут его от учебы. Группа Terry Webb and the Spiders продолжила свое существование без Рихарда. На барабанах в ней играл некий Джон Бонем, который впоследствии создал группу Led Zeppelin. Отец рассказывал мне истории о том, как их первые концерты прервала полиция, отключив от питания инструменты. Джон Бонем без усилителя продолжал молотить по барабанам, солируя до самой ночи. Исполняя желание отца, как и в свое время Стефан, Рихард поступил в университет, где изучал геологию, которую его родные считали перспективной.

Из Стефана не получился ни хороший учитель, ни приятный коллега-музыкант. Его шрамы были слишком глубоки, а эго слишком уязвлено. Вот в чем особенность реверберации[17]: то, что делает гармонию еще прекраснее, делает ошибку еще более грубой; неверные ноты застревают в памяти на время более продолжительное, чем следовало бы. Мне бы хотелось, чтобы он с радостью воспринял увлечение моего отца и дал ему чуть больше свободы.

Рояль тоже жаждал свободы. Он достался моему папе после смерти Стефана, и в 1990-х его перевезли в Берлин. Рояль оказался всего в паре километров от того места, где началось его путешествие почти 100 лет назад. В семидесятых годах мой папа переехал на утопический остров под названием Западный Берлин и построил музыкальную карьеру, но не с фортепиано, а с гитарой, на которой играл левой рукой, вверх ногами, как Джими Хендрикс.

Рояль прошел полный круг, по крайней мере, с географической точки зрения, и, как только это произошло, вместо бархатных кулис пал железный занавес. Берлинская стена рухнула, когда я училась ходить, играла на рояле свои первые ноты, а мир передо мной только открывался. Я представляла третье поколение переживших Холокост и была девочкой, которой посчастливилось вырасти в уютном, либеральном и добром уголке этого мира. Рояль пережил настоящее возрождение благодаря десятилетиям, наполненным любовью, сочинением, исполнением и записью мелодий. Папа был моим главным защитником и надежной опорой. Он поощрял мой интерес к музыке и изливал всю свою любовь на нас, свою семью, на рояль и всех многочисленных друзей, которые на нем играли.

Сентябрь 2019 года. Папа умирал, хотя продолжал излучать жизнь. В феврале нам сообщили, что его рак вернулся, на этот раз он однозначно неизлечим, и пациента ждет смертельный исход.

– Разве не всех нас ждет смертельный исход? – заметил папа, продолжая заполнять свой дневник музыкой и приключениями. Одно из них имеет важное значение для этой истории.

Двоюродная сестра моего отца, Юдит, дочь Энни, организовала нечто особенное: семейную встречу в Венгрии с участием двадцати пяти человек, большинство из которых я никогда не видела. Все они являлись родственниками по линии Катицы.

Я прилетела из Лондона в Будапешт и встретилась там с папой, сестрой и тетей Юлией, которые приехали из Берлина на поезде. На одну ночь мы остановились в отеле «Бастион»: ничего личного, просто причуда судьбы, своеобразная шутка поколений. Вечером мы насладились блюдами традиционной венгерской кухни в ресторане за углом. Когда официант подошел принять наш заказ, папа тут же стал болтать с официантом на свободном венгерском языке.

– Ну, значит, он где-то внутри! – Он пожал плечами и улыбнулся, а мы все уставились на него во все глаза. Видимо, для того чтобы открыть в себе этот тайный язык, ему нужно было вернуться на родину.

На следующее утро мы поехали знакомиться с городом на такси. Попросили водителя ненадолго остановиться, чтобы мы погуляли по площади Святого Стефана. В отличие от многочисленных туристов, мы смотрели не на собор, а на окна на верхнем этаже жилого дома. Я должна была что-то почувствовать, глядя на великолепную квартиру в самом сердце Будапешта, которая когда-то принадлежала моей семье. Я должна была ощутить укол несправедливости по отношению ко всему, что было украдено и не возвращено. Но тогда я могла думать только о том, что вскоре мне предстоит пережить гораздо большую потерю, чем утрата семейного богатства.

Во второй половине дня мы встретились с Юдит и выпили кофе в ее доме в Будапеште. Это традиционная довоенная квартира. Обеденный стол накрыт старомодной кружевной скатертью, а стены увешаны картинами, похожими на те, что висят у нас дома в Берлине. Я сразу почувствовала себя здесь как дома. Что-то в этой будапештской квартире показалось мне знакомым, словно я уже побывала здесь во сне. Тогда я еще не была знакома с историей Стефана, но, заново переживая воспоминания, я понимаю, что, переступив порог и войдя в квартиру Юдит, я оказалась на том самом месте, где Стефан упал после возвращения из концлагеря.

Вместе с Юдит мы отправились в местечко Банк, где должна была пройти семейная встреча, и на следующее утро начали прибывать люди.

Все волновались. Некоторые родственники жили в Венгрии и никуда не выезжали, другие приехали из Швеции, Франции, а некоторые даже из Австралии. Большую часть лиц я узнаю, хотя встречаю этих людей впервые. В потомках я узнаю нежное личико Катицы в форме сердечка, ее маленькие темно-карие глаза и волнистые волосы. Мы расселись большим кругом в гостиной и решили по очереди представиться и в двух словах рассказать о том, чем занимаемся. Вскоре стало ясно, что у нас гораздо больше общего, чем хрупкое телосложение и лица в форме сердечка. Каждый из нас посвятил свою жизнь либо музыке, либо гуманитарным наукам, либо тому и другому вместе. К тому времени как половина родственников высказалась, я начала сомневаться в самой концепции свободы воли. Наша связь друг с другом ощутима, осязаема, и в этом чувствуется восхитительный вызов. «Какими же людьми мы были?» – слышу я голос Стефана, который звучит у меня в голове, когда я размышляю над этим необыкновенным опытом. «Мы по-прежнему все те