Дмитрий Петров-Бирюк - История моей юности

Казаки снова дружно захохотали.

— Народ болтает, — проронил один из казаков, — что этот Миронов дюже боевой… А в его дивизии-то все на подбор донские казаки.

— Гутарят, будто он сам-то из полковников не то из генералов, — промолвил второй.

— Да нет, — отозвался из-за стола хозяин, запивая обед молоком. — Мне ж с ним довелось на германской немного служить… Он войсковой старшина… Однова у нас командира полка замещал, когда тот был раненый…

Все с любопытством посмотрели на хозяина.

— Ну, а какой же он из себя?..

— Он в самом деле боевой, — важно сказал хозяин, польщенный тем, что невольно стал центром внимания. — Такой это видный мужчина из себя… Черную бороду носит…

— Ишь ты! — удивленно покачивали головой казаки.

— Сколько ему годов-то будет, а? — спросил казак с серьгой.

— Да более сорока ему… Может, под сорок пять…

— Должно, у этого Миронова силов много, — заметил снова казак с серьгой, — раз он так нас гонит.

— Дело не только в этом, — проговорил молчавший до этой минуты молодой казак с курчавой головой. — Может, у Миронова силы-то и есть, конечно. Но главное тут дело в том, что супротив Краснова восстали казаки Верхне-Донского, Мигулинского и Казанского полков… Они бросили фронт, вошли в Вешенскую станицу и выгнали оттуда штаб командующего фронтом… Вот потому-то мы и отступаем, что образовался прорыв, в какой вошел со своими казаками Миронов.

— Да ну? — удивились казаки. — Откуда ты все это знаешь-то?

— Да вот зараз, перед тем как сюда заехать, одного знакомого офицера повстречал… Он-то мне обо всем и рассказал.

— Это истинная правда, — кивнул хозяин, вылезая из-за стола. — Слыхал я о том же ныне…

Казаки завздыхали.

— Да, де-ела…

— Ну что, больные, может, щец похлебать хотите, а?.. — спросил у нас хозяин.

— Да не отказались бы, — отозвался Горшков.

— Налей им, жена, — сказал хозяин молодой казачке с заплаканными глазами, стоявшей у дверей горницы.

— Садитесь, — пригласила та и налила в миску щей, поставила ее на стол перед нами, нарезала хлеба.

Мы не заставили себя долго упрашивать и уселись за стол.

Щи были вкусные, ароматные. Мы с Горшковым с удовольствием работали ложками.

— Ну, братцы, — поднялся со скамьи один из казаков, — погрелись, побыли, а теперь пошли к кобыле… Надобно ехать.

— Надо и мне, Луша, ехать, — тоскливо взглянул на жену хозяин.

Казачка заплакала. Опасливо посмотрев на нас, она поманила мужа в горницу, закрыла за собой дверь и что-то стала говорить ему.

— Упрашивает, наверно, остаться дома, — шепнул Горшков.

— Нет, Лушенька, — послышался из горницы приглушенный голос мужа. — Боюсь… Истинный бог, боюсь. Оно, может, они, конешное дело, и не тронут, а все же страшно оставаться… А ну-ка возьмут да к стенке и поставят. Хлопнут ни за что ни про что, и ваших нет… Поеду, милушка…

Женщина зарыдала.

— Ты, голубушка, дюже-то не убивайся… — слышался голос казака. — Я далеко-то не поеду… Доеду до свата Егора, ежели и оттуда будут отступать, то у свата и останусь.

— Побожись! — потребовала жена.

— Вот, ей-богу, не поеду дальше в отступ, — поклялся муж. — Разрази меня господь, коль брешу… Ежели заберут красные и отпустят меня, стало быть, приеду домой… А нет, так, может, служить у них останусь…

Казак оделся, накинул на плечо ремень шашки и, попрощавшись с женой, вышел.

Посидев еще с час, мы тоже пошли на улицу.

Из огня да в полымя

Нас поразила тишина в хуторе. Улицы были пустынны. Еще какой-нибудь час тому назад все тут гудело от многоголосого шума и гама. Хутор был забит народом, подводами, пушками, фургонами… А сейчас все куда-то исчезло, сгинуло, словно провалилось в тартарары.

— Куда же мы теперь пойдем? — спросил я у своего спутника.

— Надо где-нибудь заночевать, — сказал Горшков. — А к утру, на наше счастье, может, и красные придут.

Мы пошли вдоль пустынной улицы, выбирая дом, где бы можно было переночевать.

— Вот сюда зайдем, — указал Горшков на нарядный, крытый оцинкованным железом, большой дом.

— Давай, — согласился я. — Наверное, хозяева-то накормят нас.

Мы вошли в дом и, к своему огорчению, увидели, что в кухне много народу. Люди сидели за столом и торопливо ели.

Мы и рады были бы уйти, да поздно.

— Здравствуйте, хозяева! — сняв шапку, сказал Горшков.

— Здравствуйте, — ответил дородный старик с патриаршей бородой, подходя к нам. — Чего хорошего скажете, служивые?..

— Да мы, дедушка хотели было попроситься ночевать, — нерешительно проговорил Горшков. — Да, видишь, народу-то у вас сколько… Извиняй, дедушка!.. Пойдем, видно…

— Погоди, — сказал старик. — Кто такие?.. Откель будете?

— Да вот больные, — начал Горшков придуманную им историю. — Лежали в госпитале.

Старик выслушал и сказал:

— Ладно, ночуйте. Вот на этой кровати и будете спать, — указал он на широкую, покрытую дерюгой деревянную кровать, стоявшую на кухне. А они зараз уедут… Это беженцы. Поедят и уедут… Раздевайтесь, обогревайтесь…

Мы разделись и присели у печки. Люди, сидевшие за столом, закончив еду, собрались и вышли.

Нас накормили, и мы легли спать.

В полночь на разбудил громкий и настойчивый стук в дверь.

— Уж не красные ли? — прошептал мне на ухо Горшков.

Хозяин, кряхтя, слез с печи, надел валенки, вышел в чулан.

— Кто это? — спросил он.

— Открывай, хозяин! — донесся со двора голос. — Генерал Гусельщиков со своим штабом в вашем доме остановится.

— Ой, боже мой! — прошептал Горшков. — Вот попали так попали — из огня да в полымя… В отряде Гусельщикова служат одни добровольцы-головорезы, юнкера да офицерье… Постреляют они нас, как собак.

Старик открыл дверь. Внося с собой морозный воздух, в комнату с шумом и оживленным говором ввалилась толпа белогвардейцев.

— Зажигай-ка, хозяин, свет да проведи нас в горницу, — сказал кто-то, кашляя.

Старик чиркнул спичкой. Жидкое пламя ее осветило человек двадцать закутанных в башлыки офицеров, стоявших в комнате. Среди них, хмуро глядя на хозяина, зажигавшего лампу, стоял низкорослый бородатый генерал.

«Наверно, это сам Гусельщиков», — подумал я.

Неся в руках лампу, старик повел офицеров в горницу. Поднялась с постели старуха, стала варить яйца, кипятить самовар.

Со двора слышались собачий лай, грубая ругань, ржание лошадей.

Вскипел ведерный самовар, хозяйка отнесла его в горницу. Офицеры принялись ужинать, пить чай. Между ними завязался оживленный разговор.