Анатолий Чупринский - Маленькие повести о великих писателях

В трактире было полным-полно народа. Они поднялись по скрипучей лестнице и долго шли по темному и узкому коридору. Кавалер подошел к двери и трижды постучал. Еще раз кивнув, он исчез в темноте коридора. Вильям перевел дыхание и отворил дверь.

Посреди комнаты на стуле сидела дама в полумаске. Вильям смотрел на нее во все глаза и ничего не понимал. Она резким движением сняла маску с лица. Вильям тихо охнул.

«Смуглая леди! Фрейлина самой королевы!» — пронеслось в голове. Она была очень известной особой в Лондоне. Красотой затмевала самых знаменитых и богатых красавиц высшего света.

Вильям молча смотрел на нее. Разглядел, что она едва заметно усмехнулась. На ее смуглых щеках появились ямочки.

— Я ваша поклонница. Вы удивлены? — певуче спросила Леди.

— Да-а… — выдохнул Вильям.

— Вы всегда такой… немногословный?

— Да-а… — еще раз выдохнул он.

Некоторое время она удивленно молчала.

— Какие-нибудь слова, кроме «Да-а…», знаете?

— Да-а… — уже ничего не соображая, молвил Вильям.

Леди звонко и весело расхохоталась.

— Вы так красивы! — с трудом выдавил из себя Вильям.

— Знаю. — притворно вздохнув, сказала она, — Скорее красота утащит добродетель на панель, нежели добродетель упрячет красоту в монастырь. Я буду вашей покровительницей! — неожиданно жестко заявила Смуглая Леди. И добавила. — Надеюсь, вы не против?

Вильяму не оставалось ничего другого. Он широко развел руки в стороны. Мол, я в восхищении.

— Не волнуйтесь, — продолжала Смуглая Леди, — Взамен не потребую… ни-че-го! Понимаете? — с ударением произнесла она. — Посвятите мне несколько ваших сонетов… Слышала, у вас неплохо получается… Женщине многого не надо. Два-три знака внимания… Ступайте! — без всякой связи с предыдущим, сказала она, — Буду следить за каждым вашим шагом, Вильям Шекспир! Ступайте!

Пошатываясь и натыкаясь на все углы, Вильям с трудом выбрался из трактира. Только здесь, на темной улице, под ослепительно яркими звездами, он смог перевести дыхание.

Сначала пошел не в ту сторону. Спохватившись, повернул к своему дому, то есть, к театру, и опять услышал за спиной четкий стук шагов.

В одном из переулков, изловчившись, он сумел ухватить преследователя за шиворот и приставил ему к горлу нож. Каково же было изумление, когда он увидел знакомое лицо партнера по сцене.

— То-омми! — воскликнул Вильям. — Шпионишь за мной?!

Через полчаса Вильям уже расхаживал по своей тесной каморке большими шагами. Насколько это было возможно. Томми застыл, как изваяние, посреди комнаты. В его огромных, красивых глазищах застыло нечто большее, чем просто страх.

— Раздевайся! — нарочито грозным тоном произнес Вильям.

— Как ты… смеешь… Вильям!? — прошептал юноша.

— Раздевайся, юноша! Раздевайся! Буду тебя сечь и пороть! Ты заслужил это наказание! — продолжал Вильям с затаенной усмешкой. Помолчал. Потом добавил. — Я жду!

— Ты не посмеешь… Вильям!

— Еще ка-ак посмею…

Томми испуганно прижал руки к груди. Отшатнулся. Опустился на сундук и вдруг… совершенно по-женски разрыдался.

Самое поразительное, что это ничуть не удивило Вильяма. Он опустился на колени рядом с Томми и начал гладить его по волосам.

«Бедная девочка!» — думал Вильям. «Как надо любить театр, чтоб рисковать жизнью! В нашей старой доброй Англии, любой женщине, рискнувшей выйти на подмостки, отрубят голову без всяких разговоров! Хотя, может… не только любовь к театру…»

— Томми, девочка моя… А ведь ты… ко мне неравнодушна!

— Много о себе понимаете… мистер Шекспир! — всхлипнула она.

— Да, да… Как я раньше этого не замечал.

— Вы ничего, кроме сцены, не замечаете… мистер Шекспир!

— Рисковать жизнью… Кстати, как тебя зовут?

— Элиза… — всхлипнула девушка.

— Милый мой, Томми… тире… Элиза… Что же будет дальше?

— Не ваша забота… мистер Шекспир!

Еще долго Вильям успокаивал девушку, гладил по волосам и что-то шептал на ухо. Что именно говорил, не узнает никто никогда.

Трое друзей так и не дождались Вильяма той весенней ночью.

«Хорошо бы сейчас съесть жареную курицу!» — думал Шеллоу.

«Кажется, мы поставили не на того петуха!» — думал Уайт. Кроме театра, он увлекался петушиными боями и знал в этом толк.

— Еще не вечер! — поставил точку Андервуд. Он любил, чтобы последнее слово всегда было за ним.

И Андервуд оказался прав.

Весна того года принесла в Лондон не только театральный бум. Она принесла с собой смерть. Беспощадная чума! Бич всех крупных городов конца шестнадцатого века. Сотни горожан в одночасье заболевали и умирали. Каждое утро в канавах, выкопанных прямо посреди улиц для стока нечистот, специально созданные команды помощников лекарей длинными баграми вылавливали умерших за ночь. Редкие прохожие, зажав носы платками, испуганно жались по дощатым тротуарам поближе к стенам домов и торопились проскользнуть мимо.

Да тут еще на город навалились знаменитые лондонские туманы. Никакие факелы не помогали, их света хватало на расстояние вытянутой руки, не более. Владельцы кабачков и таверн терпели колоссальные убытки. Иные закрывались вовсе. С наступлением сумерек редкий смельчак рисковал без крайней надобности выходить на улицу.

В столице наступило время грабителей и убийц. Если раньше эта нечисть промышляла только на окраинах и в порту, то в разгар чумы, под покровом лондонских туманов, группами и по одиночке, они почти открыто разгуливали по центральным улицам, отирались возле моста, поджидая запоздавших прохожих.

Крики несчастных о помощи тонули в густом лондонском тумане.

Наутро в сточных канавах, почти на каждой улице, находили не только бродяг и больных, умерших от чумы, но и ограбленных, с перерезанными горлами и раздетыми почти догола.

Городские власти, опасаясь распространения беспощадной чумы, бороться с которой не было никаких средств и возможностей, попросту запретили всяческие сборища. В первую очередь, разумеется, театральные представления. Часть трупп отправилась бродяжить по стране. Многие из актеров вообще побросали работу.

Самой собой, драматургам тоже делать было совершенно нечего. И наши трое друзей разъехались в разные стороны. Как-то так получилось, что они не успели даже толком попрощаться друг с другом, ни о чем не успели договориться.

Андервуд заперся у себя в родовом замке, в нескольких часах езды от Лондона, Уайт месяцами не показывал носа из Публичной библиотеки, поскольку она располагалась прямо напротив его дома, только дорогу перейти, а Шеллоу вообще уехал куда-то за границу.