Николай Горностаев - Мы воевали на Ли-2

— Утешать не стану, — сказал Павлов. — Злее драться будете. А чем смогу помочь — помогу. Милюков, сегодня же собери у наземного состава данные о родных, оставшихся в тылу врага. Через партизан попробуем навести справки. Наши ведь летают и к белорусам, и на Украину, и на Орловщину. Еще просьбы есть?

— Есть, — сказал Гончаренко. — Может, это не по вашей части, но не хватает у нас инструмента. Подъемников нет, самолет вывесить не можем, шасси проверить…

Павлов внимательно слушал. А перечень того, что нам не хватало для обслуживания и ремонта Ли-2, складывался длинный. «Неужто запомнит?» — подумал я.

Запомнил. Через три дня, ранним утром, когда мы заканчивали регламентные работы, на аэродроме совершил посадку самолет. Подрулил, затихли двигатели.

В форточку кабины высунулся совсем еще юный командир экипажа:

— Вы, что ли, нищенствуете без инструмента? Разгружай, братва. Подарок из Монино, с центральной базы. Говорят, комиссар у вас — деловой мужик.

Позже мы узнали: Павлов сдержал свое обещание, отправил запросы на те семьи, что остались в оккупации.

А слухи оказались верными. В конце мая по заданию командования авиации дальнего действия (АДД) девять экипажей полка под командованием Б. П. Осипчука были переброшены на прифронтовые аэродромы подскока. На этих же машинах, для технического обслуживания и подготовки их к полетам, вылетели инженеры и техники.

На нас легла задача доставки грузов окруженным частям Красной Армии в районе города Изюм. Работать пришлось вначале с аэродрома под Валуйками, потом — с аэродрома Хреновое. Фронт был рядом. Глухой его гул не затихал ни днем, ни ночью. Обстановка складывалась тревожная, близость врага заставляла нас быть осторожными и бдительными. Фашисты разворачивали наступление на Валуйки и Купянск, наше присутствие они заметили быстро и начали бомбить аэродромы. Истребителей на этом участке фронта явно не хватало, и «Хейнкели-111» безнаказанно и методично сбрасывали бомбы туда, где по их расчетам стояли Ли-2.

Солнце, словно приклеенное к раскаленной голубизне, неподвижно висело над горизонтом. Дни стояли ясные и мучительно длинные. Милюков взглянул на часы.

— Сейчас пожалуют, — сказал он. — Полдник закончился.

Бомбили нас с точностью хорошо отлаженного механизма. Вот и теперь Василий не ошибся. Низкий, давящий гул возник в голубизне, белые шапки редких зенитных разрывов обозначили маршрут бомбардировщиков с крестами на крыльях.

— Воздух! — крикнул Гончаренко, и мы сползли в щель. От былого пренебрежения к земляным работам ни у меня, ни у ребят, прилетевших со мной — В. П. Милюкова, А. С. Гончаренко, И. П. Карпущенко, А. С. Кравченко, — не осталось и следа. Узкую глубокую Щель мы вырыли после первой же бомбежки. Теперь я стоял, прижавшись к земле, и тоскливо ждал первых разрывов. К бомбежке привыкнуть невозможно. Абсолютное бессилие перед металлом, рвущим в клочья лес, людей, машины, цветы, выводит из себя. Но ничего, кроме покорного ожидания конца этой пытки, придумать невозможно. Для меня же бомбежки были двойной пыткой — давала о себе знать контузия, и от разрывов начинала болеть голова.

Ноющий свист возник в вышине, рос, проникал в душу, сминал все мысли. Тяжело дрогнула земля. Мелкие сухие комья глины ударили по спине. Вой, разрыв, тугой удар земли… Казалось, этому не будет конца. Крепкий запах жженого чеснока — запах сгоревшего тола — забивал щель. Стало трудно дышать. Милюков стоял рядом и неотрывно смотрел на часы. Заметив, что я поднял голову, он улыбнулся и показал два пальца. Две минуты осталось, понял я. Всего две минуты…

Когда мы выбрались из щели, аэродром было не узнать. На взлетной полосе зияли рваные воронки, в них дымило. Я оглянулся на самолеты. Укрытые в капонирах, замаскированные кустарником и моторными чехлами, они терпеливо ждали сумерек.

— Пронесло на этот раз, — сказал Карпущенко. — Видать, нащупать нас не могут, бьют по площадям.

— Не расстраивайся, — улыбнулся Кравченко, — у Гитлера бомб много. Еще нащупают.

— Пора груз готовить, — сказал я. — Пошли, мужики.

— Четвертые сутки не спим, — чертыхнулся Милюков, — Черт бы побрал такую работу. Сюда бы пяток одесских биндюжников.

Но грузчиков нам никто не присылал. Ящики с боеприпасами, мягкие резиновые мешки с горючим, мешки с продовольствием исчезали в фюзеляжах Ли-2 с нашей помощью и со всей возможной скоростью. Мы должны были обеспечить два ночных двухчасовых полета, и мы их обеспечивали.

«Кто знает, — думал я, ворочая мешки с бензином, — может, эта горючка каким-нибудь ребятам поможет из беды выскочить…».

— Горностаев, — окликнул меня из пилотской кабины Осипчук.

Я подошел и снизу вверх вопросительно глянул на командира полка.

— Нам удалось связаться с командованием окруженной части. Будем садиться, они готовят площадку. Заберем раненых. Напомните в БАО[1], чтобы к нашему возврату обеспечили санитарные машины,

— Хорошо, — сказал я. — Выполню… Взревели двигатели, и, покачиваясь на засыпанных воронках, один за другим Ли-2 начали выруливать на взлет. Желтоватые огоньки выхлопов понеслись по земле и ушли в небо.

И так — до 20 июня, когда пришла команда возвращаться на базу. Я летел с Осипчуком. От нечего делать стал листать документы выполнения боевого задания. И прочел: «Девять экипажей Ли-2 произвели с аэродромов Валуйки, Хреновая по 17 самолето-вылетов. Доставили частям Красной Армии, окруженным в районе города Изюма, выброской на парашютах 34,2 тонны горючего и мин. За 8 вылетов обеспечили наши войска продовольствием и боеприпасами… Доставили вооружение, боеприпасы, продовольствие, горюче-смазочные материалы и другие грузы в район поселка в 30 километрах севернее Холма… Группа в составе шести самолетов под командованием капитана Осипчука с аэродрома Выползово выполнила 49 самолето-вылетов с посадкой в тылу врага на площадке Подворье, Ляховичи. Действующим частям было перевезено продовольствия 153,5 тонны, вооружения, боеприпасов — 21,4 тонны, горюче-смазочных — 39,5 тонны, почты — 0,51 тонны и 136 солдат и офицеров. Обратными рейсами доставили на свой аэродром около ста тяжелораненых бойцов и 8,2 тонны грузовых парашютов»,

…К вечеру мы вернулись «домой», в Подмосковье. Да, это был наш дом — основная база полка. Формирование его закончилось, ушла в прошлое суета обустройства, приемка и оборудование машин. Первые вылеты в тыл врага словно подвели черту под этой работой. Мы стали боевым подразделением, воинской единицей, одной большой семьей.

Наверное, поэтому у меня и возникло чувство дома, когда я вернулся с прифронтовых аэродромов в свою большую комнатку в общежитии, тесно уставленную кроватями, сбросил сапоги, снял гимнастерку… И только тут почувствовал, как устал за двадцать дней боевой работы. Откинулся к стене, и, казалось, не найдется силы, способной сдвинуть меня с места. Мое полусонное забытье разрушил техник старшина Н. С. Котов.