Антонина Пирожкова - Я пытаюсь восстановить черты. О Бабеле – и не только о нем

Ознакомительный фрагмент

Большое место в воспоминаниях Антонина Николаевна отводит родной Сибири. В дореволюционное время Сибирь предстает землей сказочного изобилия. Оно постепенно оскудевает в годы Советской власти. Причем речь здесь идет не только о природных дарах Сибири, но и о ее талантах. Прощаясь с однокурсниками по окончании института, Антонина Николаевна с грустью замечает, что наиболее одаренные студенты пристрастились к водке. С горечью описывает она пагубные привычки своего друга — гениального русского Левши, автора Останкинской телебашни Николая Никитина. Несмотря на то что многие из томских сокурсников А.Н. перебрались в Москву, по окончании сибирских глав они выпадают из книги. Тем не менее в устных воспоминаниях и интервью Антонины Николаевны порой возникали старые знакомые-сибиряки. Вспоминала она, как уже в Москве консультировалась у Никитина по поводу подвернувшейся ей «халтуры» — газгольдера на растяжках. Эта область была незнакома А.Н., а Коля Никитин работал в то время со специалистом по этим вопросам — Юрием Кондратюком. Интересно, что о Кондратюке А.Н. впервые услышала не от Никитина, а от Бабеля. Тот с жаром рассказывал жене об этом выдающемся инженере и изобретателе, о том, как Кондратюка не признают, не принимают его проектов, как он выпустил на собственные деньги книжку о межпланетных полетах…

Время от времени московские томичи собирались вместе. Никитин после неудачного первого брака женился вторично. Новая жена не хотела, чтобы он встречался со старыми приятелями. У Антонины Николаевны сохранился снимок: собрались бывшие томичи, все, кроме Никитина. На обороте снимка надпись: «А где Никитин? Макнём его!» Задорный сибирский юмор, но звучит горько.

В первые годы советской власти, как и в царское время, Сибирь — место обитания ссыльных. Иронией судьбы и после революции в ссылке оказываются революционеры. Это сторонники Троцкого, преследуемые Сталиным. Специалисты, окончившие институт в Женеве, бывшие дипломаты, знатоки архитектуры и искусства коротают вместе длинные сибирские вечера. В организованный ими литературно-политический кружок приглашают А.Н. Она симпатизирует этим людям, озабоченным положением рабочих в сталинской России. Ссыльные интеллигенты подготовили Антонину Николаевну к Москве, к общению с Бабелем, Эрдманом, Олешей — писателями, разделявшими идеалы революции, но не ее методы. А.Н. не вступала в партию, но до последних дней жизни считала, что честный интеллигент со времен Герцена и Чернышевского (да и ранее) не может не сочувствовать революционным идеалам. Что же касается ссыльных «троцкистов» — все они возвратились из Сибири в Ленинград и Москву только для того, чтобы сгинуть в сталинской мясорубке.

Выйдя в середине 1960-х годов на пенсию, Антонина Николаевна возвращается в страну своего детства — повидаться с братьями. В разоренной советской властью Сибири царят теснота, нищета и скудость. Любимые братья, интеллигентные люди, спиваются и болеют. Жизнь ни у кого, даже у семейных, не сложилась…

Часто фигурирует в воспоминаниях Антонины Николаевны дом в Большом Николоворобинском переулке. В этом доме Бабель жил сначала с соседом — австрийским инженером, потом с женой и дочерью, здесь принимал именитых гостей — Лиона Фейхтвангера, Андре Мальро и Андре Жида. Летом 2011 года во время съемок американского документального фильма о Бабеле я провел несколько часов в Николоворобинском переулке. Он остался практически нетронутым. Крутой подъем вдоль Яузского бульвара, от Тессинского переулка к улице Воронцово Поле (бывшая улица Обуха), окружен по обеим сторонам теми самыми домами, которые стояли здесь и при Бабеле. Казалось, тут должен был бы располагаться сегодня музей-квартира Исаака Бабеля. Но московские власти в шестидесятые годы снесли тот самый дом, в котором жил Бабель с семьей, и стоявший рядом с ним точно такой же дом, оставив остальную часть улицы нетронутой. Во время съемок документального фильма я побывал во многих местах, связанных с последними днями Бабеля: был на месте пыточной Сухановской тюрьмы, в бывшем Донском крематории, в дачном поселке Переделкино, откуда забрали Бабеля. Но нигде не ощутил я такой трагической энергии, какую почувствовал рядом с тем местом, где стоял когда-то разрушенный дом в Николоворобинском. Не потому ли мне было так горько, стоя на этом месте, что именно здесь, в этом доме, Бабель обрел свое счастье — впервые за мытарскую, скитальческую его жизнь у него была семья: жена, красивая и умная, двухгодовалая дочка Лида? Не эту ли боль — боль расставания с дорогими, любимыми людьми — ощутил я в тот день?

В воспоминаниях Антонины Николаевны мельком проскальзывает фраза: «Мужественные люди могли вынести и пытки, и были такие примеры, но когда заключенному говорили, что сейчас приведут сюда его жену и маленького ребенка и будут мучить на его глазах, вряд ли кто мог это вынести. И чтобы этого избежать, человек соглашался подписать любые обвинения, а значит, и свой смертный приговор». В этой фразе, быть может, содержится разгадка поведения Бабеля на допросах. Мало того, в ней, возможно, содержится и тайна выживания и относительного благополучия семьи Бабеля. Ведь даже безжалостные люди из НКВД, заключив сделку с арестованным, порой держали свое слово. «Если бы знать…»

Несмотря на свою трагическую судьбу, Антонина Николаевна считала себя счастливым человеком. Она часто говорила и писала о том, что «очень любила свою работу и считала свою инженерную судьбу счастливой». «Моя жизнь с Бабелем была очень счастливой», — пишет она в этой книге. Подобно персонажу ее воспоминаний Такуш, она не жаловалась на судьбу. И так всю жизнь. Только за пять лет до смерти в разговоре с английским журналистом Томасом де Ваалом она произнесла фразу, которую я никогда от нее не слышал ни до того, ни после. Она сказала: «Каждый вечер, перед тем как уснуть, я представляю себе, как Бабеля вели на расстрел…» А впрочем, и раньше, до того как были сказаны эти слова, на вопросы журналистов «Как же вы это пережили?» она отвечала: «А я этого и не пережила»… Вот так, не подавая вида, она десятилетиями хранила в душе отпечаток этой трагедии…

Когда Антонины Николаевны не стало, крупнейшие газеты США опубликовали обширные некрологи. Подробные статьи появились в английских газетах «Гардиан» и «Телеграф». Российские журналисты узнали о смерти Пирожковой из «Нью-Йорк Таймс». В русской прессе появились отклики на ее кончину под заголовками: «Последняя великая литературная вдова», «Пирожкова, вернувшая нам Бабеля».

Антонина Николаевна называла себя «нетипичной женой писателя». У нее была своя карьера, свои достижения, свои награды, своя известность. Исааку Эммануиловичу повезло со второй женой. Их объединяли любопытство и жадность к жизни, и особое чувство природы. Размышляя на тему о том, кто является его идеальным читателем, Бабель однажды сказал, что «хорошо рассказ читать только очень умной женщине». Вот таким идеальным читателем и была, казалось бы, Антонина Николаевна. Так почему же Бабель избегал разговаривать с ней на литературные темы? Ведь и с первой своей женой, и с Тамарой Владимировной Кашириной — судя по свидетельствам — Бабель обсуждал свои литературные дела. Одно время мне это было даже обидно, пока я наконец не догадался о причине таких взаимоотношений между супругами — с Антониной Николаевной Бабелю и кроме литературы было о чем поговорить…