Самуил Алёшин - Воспоминания "Встречи на грешной земле"

Пьеса «Когда ломаются копья» была поставлена в Малом театре и расхвалена. Речь шла о новаторе в науке (в жизни — некоем Бошьяне). Потом, когда этот аферист был разоблачен, спектакль, посвященный его «открытиям», тихо сняли. Пьеса эта явно не украсила биографию Погодина.

А с «Черными птицами» вышла такая история. Когда Сталин умер, Хрущев, как известно, начал возвращать людей из лагерей и реабилитировать невинно пострадавших. Погодин написал о судьбе такого человека пьесу. Затем приехал в Переделкино и прочитал ее нам, тогдашним молодым драматургам, проживавшим там в связи с каким-то семинаром. Дело было в 1956 году.

Читал Погодин умело, не играл и время от времени поглядывал на нас исподлобья. Потом попросил нелицеприятно высказаться.

Пьеса была написана искренно и, в какой-то мере, исповедально. Сюжет ее составила история некоего руководителя, который взял себе в помощники старого друга. Руководителя затем посадили, а друг, занявший его место, все годы, пока тот сидел, заботился об его семье, помогая перенести утрату. Затем руководителя выпустили, и он, позвав к себе друга, поблагодарил его. Но сказал, что знает: был посажен по его доносу. После чего друг от угрызения совести умирал.

Среди общих критических замечаний прозвучало и мое. Я не согласился с концом, сказав, что здоровье надламывалось скорее у тех, кто сидел, чем у доносчиков, даже если их угрызала совесть. Этот же конец пьесы носит оправдательный характер, создавая иллюзию возмездия.

Погодин выслушал нас всех со вниманием и отвечал без обиды. Мне не возразил. Но, когда все стали расходиться, подошел, приобнял и заметил: «Эх, не понимаете вы русской души!» И более ничего не добавил. Но я и так понял: в русской натуре, очевидно, считает Погодин, главное — желать не возмездия, а покаяния. Возмездие же — прерогатива не людей, а Бога. Дескать, «Мне отмщение — Аз воздам». Ну, а я все же за возмездие здесь, на земле. Как говорится, «на бога надейся, а сам не плошай». Правда, это сказано по другому поводу, но и сюда годится.

Тем не менее своего отношения ко мне Погодин после этого не изменил. И когда я принес ему в журнал «Театр», где он был тогда главным редактором, свою пьесу «Одна», то, прочтя ее, похвалил и сказал, что будет печатать. И, хотя член редколлегии Б. Ромашев был против, а после премьеры в Вахтанговском на пьесу и спектакль обрушилась критика и Инстанции, он ее действительно напечатал. А по поводу критики пояснил: «Это вам за «Директора» устраивают темную. Тогда не успели. Считали: одну пьесу написал и все. Ан нет. Значит — дави его, братцы. Так что терпите».

Говоря об исповедальности в пьесе «Черные птицы», я имел в виду не то, что Погодин сам кого-то посадил. Насколько мне известно, на нем, в отличие от Фадеева, такого греха не было. И потому когда на следующий день после самоубийства Фадеева я увидел Погодина — он был трезв (а до этого крепко пил) и, против обыкновения, глядел на всех не как всегда, исподлобья, а прямо — мне, мол, нечего стыдиться.

Но как у человека, бесспорно, совестливого, у него был счет к самому себе.

Этот счет у него мог быть не только по тем пьесам, где допускал натяжки или прямую ложь, но и в связи с

иными своими высказываниями и поступками. Их было немного, но они были.

Период, когда Погодин возглавлял журнал «Театр», можно считать, пожалуй, лучшим в судьбе этого издания (1951 — 1960). Под разными предлогами Николай Федорович старался не печатать подлых статей, что было непросто, если учесть особенность того времени. Наоборот, иногда шел на риск, публикуя правдивую информацию и пьесы. Так, например, он напечатал пьесу Александра Володина «Фабричная девчонка», хотя понимал, что это вызовет у начальства неудовольствие. Однако когда руководство журнала позвали в ЦК для объяснений и на него обрушился тогдашний зав. отделом культуры Поликарпов, то Погодин заявил, что этот номер журнала выпускал не он, так как отсутствовал. И вообще, как беспартийный он привык доверять своему первому заму, партийному А. Анастасьеву. В результате Анастасьева не только изгнали из журнала, но у него надолго после этого возникли сложности с печатанием.

Следует заметить, что во время борьбы с космополитизмом Погодин старался себя не замарать. Однако когда Фадеев потребовал от него занять определенную позицию и не отмалчиваться, Погодин выступил. Уже под финал этой антисемитской кампании, он обрушился на Юзовского и Гурвича, которых на самом деле глубоко уважал.

Если, создавая своего «Человека с ружьем», Погодин, возможно, чувствовал себя первооткрывателем (что могло придавать ему кураж), то спустя несколько лет, приступая ко второй и третьей частям трилогии, не мог не видеть, что пьесы и спектакли о Ленине стали откровенной спекуляцией для получения благ от начальства. Уж кто только не писал тогда о Ленине и кто его не играл!

Известен анекдотический случай, когда в одном провинциальном театре устроили конкурс среди артистов, претендовавших на эту роль. (Их понять было можно: сыгравший почти автоматически получал очередное звание и всяческие блага — жилье, премию, орден.) И вот двенадцать артистов, загримированных под Ленина, бегали перед приемной комиссией по залу, заложив пальцы в пройму жилета, и картаво выкрикивали какие-то тексты. После чего комиссия от театра и горкома отобра-

ла двоих. Но так как те сразу же написали друг на друга доносы, им роль не дали и конкурс отменили.

И все же, понимая это, Погодин не только написал свою трилогию, но даже счел нужным добавить в уже шедшие во МХАТе «Кремлевские куранты» новую сцену, где Ленин говорил: «Надо посоветоваться с Иосифом Виссарионовичем». После чего появлялся специально приглашенный на роль Сталина артист Геловани.

В это же время, на волне борьбы все с теми же космополитами, проявили себя и отечественные физики. В ряде статей они объявили Альберта Эйнштейна мракобесом, а его теорию относительности галиматьей. Дошло даже до того, что Эйнштейна в иных публикациях уже стали именовать Однокамушкиным. Для уничижения.

И тут Погодин не удержался и «по погоде» написал пьесу об Эйнштейне. Правда, он не отказал Эйнштейну в знании физики, но все же «поставил космополита на место». И, разумеется, на все готовый тогдашний МХАТ (который с упоением, получая за это премии, ставил тогда пьесы Сурова и Софронова) восторженно принял пьесу Погодина к немедленной постановке.

Однако у Погодина, бесспорно, была совесть, и она, очевидно, его грызла. Возможно, потому он и пил. А вообще он нет-нет да и пытался либо выступить со статьей, где прорывался к правде, либо высказаться откровенно на каком-нибудь совещании, чем повергал начальство в смущение, либо входил в конфликт с театром, который в верноподданном усердии хотел убрать что-то опасное, как им казалось, в его тексте.