Наталья Баранова-Шестова - Жизнь Льва Шествоа (По переписке и воспоминаниям современиков) том 1

Понемногу начинают съезжаться в Париж люди. Везде концерты, выставки, лекции. Вчера было 1-е празднование Достоевского (народного университета[105]). И я был объявлен в числе участников, но я только посидел за столом, а от разговоров мне удалось уклониться. В будущий вторник уже придется читать — у студентов[106]: я прочту «музыку и призраки»[107]. Там есть немного о Достоевском — и никто этой статьи не читал. Отказать студентам нельзя было. (Ловцким. [31.10.1921]).

Разрешение на поездку в Берлин удалось получить, и Шестов выехал туда 22 ноября, а 23-го читал там лекцию о Достоевском и, вероятно, через неделю вторую лекцию на ту же тему. В Берлине тогда жили Миша, Маня и Саша, с которыми он виделся. В понедельник 28-го они вместе ездили на могилу отца и поручили Саше заказать памятник. В Берлине Шестов вел переговоры с издателями (см. стр.190) и виделся с писателями: Ремизовым, который недавно приехал в Берлин (вероятно, в начале ноября), А.Белым, Зинаидой Венгеровой, Минским и, накануне отъезда, с пианисткой Изабеллой Венгеровой, только что приехавшей из Ковно. О Минском Шестов пишет, что «он всех здесь поражает своей элементарностью. Ничего не понимает». Во время пребывания Шестова в Берлине художник Леонид Пастернак написал его портрет. На нем дата: 1.12.1921. Портрет находится в Оксфорде, в коллекции семьи художника. Портрет был выставлен в Москве, вместе с другими картинами Л.Пастернака, в Третьяковской галерее в марте 1979 г. В Берлине Шестов ходил на чествование артистов Московского Художественного театра и присутствовал на первом собрании Вольной Философской Ассоциации (Вольфила), которая тогда была основана в Берлине. Лундберг описывает это собрание:

(30.10.1921), посвященное памяти Достоевского, в ознаменование 100-летия со дня его рождения при участии А.Карташева, Н.Кульмана, Д.Мережковского, Л.Шестова, Ж.Патуйе, Н.Чайковского, А.Экк. А.Белый, проф. Ф.А.Браун и А.Шрейдер основали отделение Вольной Философской Ассоциации. Враждебные крики по моему адресу на первом заседании. А.Белый сказал нелепую речь о свободе и прелести разрушения. JI.Шестов отказался участвовать в Ассоциации, если она на первом же заседании не выразит протеста против большевистских насилий. (Лундберг, стр.203).

Лундберг не упоминает об Иванове-Разумнике, который, без сомнения, участвовал в Вольфиле. Шестов был выбран ее почетным председателем, но через несколько месяцев из нее вышел. В Берлине Шестов остановился в центре русского квартала, на Прагерплац (PragerplatzPension, Pragerplatz4а, BerlinW).

В то время русские писатели часто встречались в берлинских кафе. Одна из таких встреч описана Лундбергом в «Записках писателя», другая — Эренбургом в книге «Люди, годы, жизнь»:

Группа русских писателей собралась пить чай и ликеры в нарядном кафе под рестораном Вилли… Начались тосты. Кто пил за литературу, кто за мудрость, кто за свободу. «Против насилия!» — поднял бокал, закусывая от внутренней боли губы, экспатриированный философ. Все стихлй. Ясно было, против кого направлен тост. Помолчали, обнялись, выпили. Только И.Эренбург и я остались в стороне. (Лундберг, стр.209).

В кафе «Прагер-диле» иногда приходили русские писатели… Однажды Андрей Белый поспорил с Шестовым: говорили они о распаде личности, и говорили на том языке, который понятен только профессиональным философам. Потом настал роковой «полицейский час», в кафе погасили свет, а философский спор не был закончен. Как забыть последнюю сцену? В створках вращающейся двери кричали Андрей Белый и Шестов. Каждый, сам того не замечая, толкал вперед дверь, и они никак не могли выйти на улицу. Шестов, в шляпе, с бородой, с большой палкой, походил

на Вечного жида. А Белый неистовствовал, метались руки, вздымался пух на голове. (Эренбург, стр.428).

Нельзя с уверенностью сказать, что рассказ Эренбурга относится к приезду Шестова в Берлин в ноябре 1921 г. Возможно, что описанная встреча произошла в 1922 или 1923 гг.

В то время Ловцкие решили поехать в Берлин выяснить, не будет ли тамошняя обстановка более благоприятной для их занятий, чем Женева. Они выехали вместе с матерью из Женевы в середине октября и остановились в Висбадене. Там они прожили до конца января 1922 г., устроили мать и поехали в Берлин. Закончив дела в Берлине, Шестов заехал в Висбаден 4 декабря 1921 г. повидать Ловцких и мать и пробыл с ними три недели, отдыхая от берлинской беготни. 26 декабря он вернулся в Париж.

***

Вернувшись в Париж, Шестов продолжает хлопотать о кафедре, об издании книг. 1 февраля 1922 г. появилась его статья о Достоевском в «НРФ» (см. стр.220). Обо всем этом он пишет Ловцким сначала в Висбаден, потом в Берлин. Герман согласился помогать Шестову вести переговоры с берлинскими издателями, и Шестов держит его в курсе своих литературных дел, не только берлинских, но и парижских. Шестов пишет Ловцким:

Новость у меня такая: деньги на историко-литературный институт фр. правительство уже выдало. Теперь вопрос — выберут ли меня в лекторы, и, если выберут, сколько часов мне дадут. Тут было меня собирались отвести, т. к. у меня нет «стажа» академического. Но т. к. я был избран приват-доцентом Таврического университета, то, кажется, этот отвод не состоится. На будущей неделе, должно быть, выяснится. (14.01.1922).

Дела у меня неважные: неудача с институтом. Меня обошли. Не пригласили в организационную комиссию, куда всех пригласили. И потом решили (и это не окончательно) предложить мне один час в неделю — когда другим — 2, 3 и 4 часа дают. И кому дают! Карцевский будет из Страсбурга приезжать раз в неделю! Кульман 3 часа получил! Ну, а Милюков, конечно, 4, Кондакова (история русского искусства) из Софии выписывают и 4 часа дают. А мне час и тот под сомнением! (Париж, 22.01.1922).

В февральском номере NouvelleRevueFrangaiseпоявилась моя статья (сокращенная в четыре раза — половина первой половины) о Достоевском с предисловием Б.Федор. Шл. [Шлецера]. Кажется, статья имеет успех. По крайней мере, AndreGide, самый значительный из франц. критиков, отозвался о ней в очень сильных выражениях и прислал мне билет (в 50 фр.) на курс лекций о Достоевском[108], который он прочтет в ограниченном кружке.

С Лундбергом у меня, видно, совсем плохо будет. Он не напечатал до сих пор о моем выходе из В.Ф.О.[109] — и мне пришлось самому принять меры к тому, чтобы оповестить публику об этом, т. к. большинство газет все время продолжали меня называть почетным председателем. (Париж, 12.02.1922).

Что касается предисловия к… [немецким изданиям моих книг], то я очень против того, чтобы поручить его какому- либо знаменитому немцу. Знаменитый немец ведь только прочтет одну или две книги и прочтет наскоро и, стало быть, не разберет ничего. Может выйти то же, что и с английским предисловием. По-моему, очень важно, чтоб предисловие составлял человек, который знает и хорошо знает все мои сочинения. Я тебе пришлю «Nouvelle Revue Francaise» — ты покажешь Ефрону и он убедится, что французы тоже предпочли поручить предисловие не такому человеку, которого знают французы, а такому, который знает мои книги. Это так важно, что если бы Ефрон не согласился поручить предисловие какому-нибудь компетентному в моих сочинениях человеку, то лучше всего не давать никаких предисловий. Здесь, например, AndreGide, сотрудник NouvelleRevueFranc., очень хвалебно отзывался о моей статье, но все же редакция предпочла поручить предисловие не знаменитому, но не знающему моих книг французу, а Шлецеру, который, хоть и не знаменит, но мои книги знает. Так что я очень прошу тебя приложить старания к тому, чтоб отговорить Ефрона от его намерения. Либо — совсем без предисловия, либо с предисловием твоим, Шлецера — по его выбору, но чтоб был компетентный в моих сочинениях человек…