Петр Вершигора - Рейд на Сан и Вислу

«Возов двенадцать — пятнадцать», — быстро прикинул Устенко.

Повозки были доверху нагружены чемоданами и узлами. Возницы шли рядом с лошадьми, спотыкаясь о колеи и выбоины. Шоссе здесь было изрыто гусеницами танков. Двигаться по нему приходилось только шагом.

Рядом с повозками, кроме обозных, тащилось по два — три эсэсовца.

«Всех вместе десятка три — четыре наберется, — с тоской подумал Устенко. — Эх–ма… помирать, так с музыкой!»

Оценивающим взглядом он окинул полтораста метров дороги, отделявших его от первой повозки. Вот где, а не на опушке леса надо было выбирать место для засады. Возле рощи противник, конечно, шел настороже, может быть, посылал к ней разведку. Наверное, прочесывали и кустарники. А вышли из леса — сразу оружие сложили на телеги…

Пока Устенко разглядывал и обдумывал все это, передняя телега уже вплотную подтянулась к каменной куче. Мелькнула быстрая, лихорадочная мысль: «Пропустить половину колонны и бить сразу в трех направлениях. По голове и по хвосту — гранатами, по центру — из автомата».

Еще перед засадой Устенко, как всегда, насовал в карманы штанов и бушлата штук шесть гранат «лимонок» и повесил на пояс четыре бутылки. Теперь все они веером лежали на камнях, под рукой.

«Только бы не вздумал какой–нибудь эсэсовец зайти за кучу дорожной щебенки по нужде. Тогда — конец…» Но эсэсовцы, усталые, потные, брели еле волоча ноги, держась руками за телеги. Лошади, храпя и фыркая, тащили за собой перегруженные возы.

«Три подводы прошло. Как подойдет пятая — начну!»

Но тут Устенко заметил, что на седьмой повозке не было ни чемоданов, ни узлов — одно оружие: автоматы, карабины, два ручных пулемета. Там же, свесив ноги, сидели спиной к партизану два офицера.

«Пропущу еще две», — решил он. И взял три гранаты: в правую руку — одну, в левую — две. Кольцо первой рванул зубами, и три взрыва, один за другим, прогремели почти без пауз.

Колонна скучилась. Спереди и сзади образовались пробки от бившихся в судорогах лошадей. К повозке с оружием сразу бросилось десятка два эсэсовцев. Но она была так близко от Устенко, что гранату он подкатил под нее, как кегельный шар. Взрыв был хлестким, скрежетнули осколки и обсыпали спину Устенко белыми отрубями каменной крошки. Повозка перевернулась в кювет. Подбегавших к ней эсэсовцев Устенко встретил очередью из автомата. Длинной — патронов на двадцать пять. Несколько шагов перебежал в сторону и дал очередь назад — патронов в двадцать. Очередь направо — десять патронов. Налево — десять. Еще шесть — семь патронов — и диск кончится. Значит, стрелять больше нельзя. Времени для перезарядки автомата нет. Гранат — две. Снова вправо и влево полетели гранаты. И в тот же момент Устенко скомандовал:

— Рота — справа, рота — слева! Батальон, вперед!

Затем последовала виртуозная, понятная на всех языках русская матерщина. И уже по–немецки: «Хенде хох!»

Эсэсовцев было еще человек двадцать. Они все подняли руки. Но на поясах доброй половины из них болтались в кобурах парабеллумы, вальтеры, кольты. Секунда–другая — и фашисты разберутся в обстановке.

Рассчитав расстояние до опрокинутой повозки, Устенко стремглав бросается вперед, хватает немецкий ручной пулемет и наводит его на скучившуюся толпу эсэсовцев. Так лежал он с минуту, не спуская глаз с мушки и чувствуя, как холодный, липкий пот стекает по спине, а правое веко начинает дергаться. Если хотя бы один — два гитлеровца, пусть даже раненные, но с пистолетами в руках, остались на флангах — пропал бы Устенко.

«Пусть пропаду, теперь знаю — не даром», — подумал он со страхом и торжеством, готовый нажать гашетку и выпустить разом всю ленту пулемета. Но в это время от деревеньки уже бежали партизаны его взвода. До слуха Устенко донеслись их выкрики:

— Вперед! Выручай командира! Может, еще живой!..

Мы долго расспрашивали героя: как это он все рассчитал, все так быстро сообразил.

— Не помню, — застенчиво отвечал Устенко. — Действовал быстро, знаю, а как рассчитал — не помню.

Материальным результатом этого подвига были двадцать два пленных эсэсовца и богатые трофеи: девять подвод, двенадцать автоматов, два пулемета и шестнадцать карабинов. Да еще пятьдесят четыре чемодана, которые так и не довезли эсэсовцы до Западного Буга.

Через несколько дней радисты приняли сводку Совинформбюро об освобождении Луцка. Политруки читали ее во всех подразделениях. А Устенко, словно оправдываясь, говорил:

— Ну от, бачите? То ж немаки от кавалерии тикали. От Червоной Армии. А когда тикают, да еще всякая тыловая мразь фашистская, так их бить в самый раз. Як куропаток во время линьки: бегает плохо, летать не может и голову под крыло прячет. Знай только бей! Ей–ей…

Устенковские трофеи стали достоянием всего батальона. Захваченное у противника в бою всегда делилось у нас только среди участников данного боя. Мы строго придерживались этого правила. Но на сей раз Устенко заартачился: он ничего не хотел брать себе лично. Комвзвода долго и задумчиво шагал среди трофеев, небрежно откидывая кованым сапогом крышки чемоданов, и, сплюнув, отошел в сторону. Лишь по настоянию комбата он сделал наконец выбор: взял старинные карманные часы фирмы «Павел Буре». Часы были с восьмидневным заводом, огромные, но с маленьким циферблатом, сквозь который просвечивал маятник. На тыльной стороне крышки имелась выгравированная дарственная надпись: «Лейб–гвардии унтер–офицеру Трублаевичу Кириллу за отличную стрельбу».

— За якого–то отличного стрелка я рассчитался, — хмуро сказал Устенко. — Думаю, что трофей этот мне по полному закону будет. А?

Больше он ничего не взял. Да и часы эти через два месяца где–то под Беловежской пущей подарил мне. Почти насильно… А через день пал на поле боя. Погиб он ярко, так же как жил, — защищая жизнь нескольких тысяч мирных жителей, которых фашисты угоняли в Германию на каторгу.

Но тогда, под Луцком, солдатская судьба даровала Устенко еще два месяца жизни. Может быть, по этой причине да по часам, которые я храню у себя по сей день, и запомнился его подвиг на дорогах Волыни в те самые дни, когда правый фланг Первого Украинского фронта, осуществляя замысел Хрущева и Ватутина, совершал свой «ход конем».

На других дорогах в ту пору тоже действовали наши засады. Кроме двух основных направлений, по которым отходили фашистские войска из Луцка на Грубешов и из Ровно на Львов, нами контролировалась еще и шоссейная рокада, соединявшая эти две магистрали.

На середине ее лежал уездный городишко Горохов. И первого февраля основные наши силы расположились километрах в пятнадцати западнее этого города.