Кампанелла - Евгений Викторович Старшов

собственные слова. Во-первых, в «Богословии»: «В течение сорока часов я был вздернут на дыбу с вывернутыми руками, и веревки рассекали мне тело до костей, и острый кол пожирал, и сверлил, и раздирал мне зад и пил мою кровь, чтобы вынудить меня произнести перед судьями одно только слово, а я не пожелал его сказать, доказав, что воля моя свободна»[259]. Затем А. Генкель цитирует не названное им сочинение фра Томмазо; по одному небольшому фрагменту, приведенному Ж. Делюмо, оно изрядно совпадает с «Реальной философией» 1637 года, а по другому, еще более мелкому, – с «Повествованием» 1620 года, точно соотнести невозможно, не исключено, что цитата Генкеля – составная[260]: «Я прошел заключение в 50 различных камерах и семь раз подвергался самой ужасной пытке. Последний раз она длилась 40 часов подряд. Натуго связанный веревками, которые впивались в мое тело, повешенный за руки, связанные за спиной, и притянутый к деревянному столбу, я потерял шестую часть моего мяса и 10 фунтов крови[261] за эти 40 часов, и был признан мертвым; пытку прекратили. Одни меня при этом бранили и, чтобы увеличить страдания, качали веревку, на которой я висел; другие шепотом высказывали удивление моему мужеству. Ничто не могло меня поколебать и вырвать у меня хотя бы слово признания. Выздоровев, благодаря какому-то чуду, через 6 месяцев, я был брошен в ров»[262].

Еще один неустановленный фрагмент – из Шеллера-Михайлова (Кампанелла вновь пишет о себе в третьем лице): «Веревки врезывались ему в тело до костей, острая скамья терзала клочьями мясо, раны после того гнили и не заживали шесть месяцев, из перерезанных жил вытекла масса крови. Врачи дивились его выздоровлению. Но он не сознался ни в ереси, ни в мятеже, и оставался помешанным непритворно»[263].

Наконец, в «Городе Солнца» Кампанелла не мог удержаться от свежих и страшных воспоминаний: «Они (солярии. – Е. С.) неоспоримо доказывают, что человек свободен, и говорят, что если в течение сорокачасовой жесточайшей пытки, какою мучили одного почитаемого ими философа враги, невозможно было добиться от него на допросе ни единого словечка признания в том, чего от него добивались, потому что он решил в душе молчать, то, следовательно, и звезды, которые воздействуют издалека и мягко, не могут заставить нас поступать против нашего решения»[264].

Но вот трудами Л. Амабиле в 1880-х годах был обнаружен подлинный протокол допроса фра Томмазо на «велье». В 1938 году, к 300-летию со дня смерти Кампанеллы, в антирелигиозном объединении Государственной публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина была организована выставка документов, связанных с его жизнью и деятельностью. Среди них был и данный протокол. Он был переведен на русский язык И. Я. Колубовским и опубликован в сокращении в журнале «Антирелигиозник» (№ 8–9 за 1940 год). Мы приводим весь этот текст, комментируя и по возможности заполняя лакуны сведениями из других источников.

Но сначала о дате пытки. Общепринято, что она состоялась 4 июня и длилась до 5 июня 1601 года. У Делюмо еще более точно: с 7.20 4 июня до 20.00 5 июня, хотя по протоколу пытка началась в 11 часов утра[265]. Смущает одно: протокол заверен именно 4 июня. Вряд ли стали бы датировать документ, описывающий события двух дней, первым из них… Итак, тюремщик Мартинес привел Кампанеллу в пыточное помещение, где в полном составе собрался трибунал.

«Выполняя письменные инструкции всесветлейшего и всепреподобнейшего кардинала де-Санте Северина относительно установления того, не прикидывается ли всего только осужденный, господа судьи: папский нунций епископ Альдобрандин[266] и викарий неаполитанский епископ Бенедикт Мандин приказали брата Фому подвергнуть пытке, называемой “бдением”, то есть подвешенным на веревке посадить на деревянный кол.

Когда начали его привязывать к канату, то сказал: “Вяжите меня осторожно, разве не видите, что душите меня веревками. Бог мой! Бог мой!” И подвязали его так, что он оказался висящим на этой так называемой “кобыле”, с руками, связанными за спиной, вися на канате, который служил для пытки. И было тогда одиннадцать часов.

Снова его спросили, не бросит ли он притворяться, и воскликнул громко в ответ: “Монсеньер, что я вам сделал дурного, целовать меня должны, как святого” (одна из многих двусмысленных фраз Кампанеллы, произнесенных с кола, в которой за внешне безумными речами таится остроумная язвительность. – Е. С.). И все приговаривал: “Я свят, сжальтесь, о горе мне, ведь вот я уже мертв, Бог мой – брат мой, прибежище мое – Марфа и Магдалина, о я несчастный, как они сильно мне скрутили руки, а ведь я святой и не причинил никому зла, патриарх – я, спасите – умираю, на что я только родился! Что они со мной делают! О мать моя, о милосердие, о Христе мой! Бог мой, как они меня натянули!” И много раз восклицал: “Горе мне!”.

Подвергаясь указной пытке, говорил: “Горе мне! Где вы, мое воинство? Что не приходите мне на помощь? Спешите! Спешите! Братушка мой, брат Сильвестр (так Кампанелла звал самого себя в «сумасшествии». – Е. С.), я им был, нет – я не он, ни в чем не повинен я, вам возвестивший Библию, ей-богу, это был не я, горе мне – умираю!..”

Когда вновь велели бросить притворство, начал говорить: “Ой, ой, брат мой, позовите сюда родного моего (Кампанелла имеет в виду своего отца. – Е. С.). Как мне отсюда высвободиться? Вы душите меня!” И промежду этих слов попросил: “Утрите мне нос!” И сделали, как просил. А он продолжал: “Ей-богу, я ли это? Братом Сильвестром – вот кем я был!” и, повернувшись к его преподобию викарию, сказал: “О первосвященниче, подарю тебе пятнадцать червонцев, если дашь мне возможность стать на пол, ей-Богу, я ни в чем не виновен!” (еще одно издевательство, обращенное к высокопоставленному церковнику, намек на его стяжательство; что прелату жалкие 15 червонцев по сравнению с его собственными капиталами? Да и откуда мог Кампанелла взять эти деньги, если ему был выделен «адвокат для бедных» и даже то немногое, что собиралось в пользу узников в калабрийских монастырях и отправлялось в Неаполь, до них не доходило? Единственным относительно состоятельным узником из монахов был Дионисио Понцио: не следует забывать, что он был племянником покойного провинциала и видным дипломатом. – Е. С.)

Когда же ему сказали, чтобы он бросил, наконец, всякие притворства, он все продолжал кричать: “Ой, ой”. А когда ему начали связывать ноги, все приговаривал: “Ох, как вы меня натягиваете”.

И когда ему опять сказали, чтобы перестал притворяться, принялся возглашать: “Брат, брат, какой я вам брат. Горе мне – совсем я уже труп, умер в год тысяча шестисотый» (из протокола выпущены переводчиком некоторые бредовые слова и идеи фра Томмазо, упоминаемые исследователями: не только постоянное повторение даты «1600»,