Эл Дженнингс - Сквозь тьму с О. Генри

Я вышел в тёплый солнечный день. Что-то шептал ветерок, весенние цветы, казалось, дразнили меня своими яркими венчиками. Я бы не преминул насладиться этой чудесной радостью, разлитой в воздухе — если бы был свободен.

Но я не был свободен, и порыв тёплого ветерка лишь добавил горечи моему сердцу. У ворот я заметил длинную тёмную фигуру, прислонившуюся к каменной колонне — маршал. В руках он вертел что-то блестящее.

Подойдя поближе, я понял, что это. Наручники. Во мне проснулось нечто безумное, неистовое, словно тигр. Я прыгнул вперёд. Маршал отшатнулся. Мы стояли лицом к лицу, напружившись, готовые в любой момент взорваться. И тут между нами, запыхавшийся и взбудораженный, возник Дарби.

— Не надевайте на него наручники! Он человек чести! Он не будет пытаться бежать, — сказал начальник.

Маршал, хоть и дрожал от страха, всё же сунул наручники в карман.

Всю поездку он даже не пытался изображать из себя строгого охранника, а я не пытался сбежать. По прибытии в Ливенуорт меня препоручили начальнику тюрьмы. И снова пришлось пройти через унижения: меня опять обмерили, сфотографировали анфас и в профиль, обрили голову, опустили до заключённого четвёртого класса. Всё это вызвало у меня злобное, гадливое чувство — словно мне залепили пощёчину.

Интерес к жизни у меня пропал. Даже мысль о том, что я увижусь с Фрэнком, не радовала — слишком уж я был подавлен.

Наша встреча была печальным, тихим воссоединением двух сотоварищей по несчастью. Фрэнк смотрел на меня, я на него, и никто из нас не произнёс ни одного слова, пока стражник не махнул мне — давай, мол, уходи.

Во мне словно что-то умерло. После этой встречи я очень редко виделся с братом и попыток видеться чаще не делал. Так прошло шесть тоскливых, мрачных месяцев.

И вдруг в одно прекрасное утро, почти без всякого предупреждения, случилось нечто непредвиденное. Я вышел из тюрьмы.

Отец с Джоном не оставляли своих попыток и усилили давление. Апелляционный суд выпустил habeas corpus — затребовал, чтобы меня доставили в суд на разбирательство. Суд объявил моё заключение в Ливенуорт незаконным, а вердикт, осуждавший меня на пять лет дополнительно — бессмысленным, поскольку я был осуждён пожизненно. К тому же была ещё одна закавыка: пожизненное я получил за налёт на поезд в Рок-Айленде, а тут меня одновременно осудили в другом округе за нападение на маршала Бада Ледбеттера. Суд постановил, что этот другой округ не имел надо мной никакой юрисдикции, поскольку в это время я уже сидел в другом.

Когда объявили, что я свободен, на меня эта новость не произвела впечатления. Не больше, чем если бы меня попросили доставить записку из одного тюремного корпуса в другой.

Шестью месяцами раньше мы с Билли Рейдлером сидели далеко за полночь и обсуждали моё будущее. Стоило ли мне отправиться в Нью-Йорк и попробовать себя на ниве писательства, а когда сколочу состояние — тогда вернусь к своим родным обеспеченным человеком? Или, может, мне стоит всё же вернуться к ним сразу — таким, как есть, без гроша?

Теперь меня эти проблемы не волновали. Я словно впал в летаргию. Я никому ни о чём не написал. Всякие амбиции и планы возвращения со славой испарились. Я превратился в живой труп.

И только когда я оказался у двери в камеру Фрэнка, когда он взял меня за руку — только тогда во мне что-то ожило. Брат заговорил — невнятно, лихорадочно:

— Боже правый, Эл, не держи зла и не пытайся больше мстить! — сказал он умоляюще. Меня накрыла могучая волна раскаяния. Я бы дьяволу душу продал сейчас за то, чтобы поменяться с Фрэнком местами.

Глава XXVII

И я больше не пытался мстить. Вернулся в Оклахому и снова стал юристом. После целого года напряжённого труда, лишений и голода — и это в стране всеобщего изобилия! — моя жизнь, наконец, наладилась. «Дела» у меня не переводились, некоторые из них я с большим успехом выиграл.

Прошло несколько лет. Я почти забыл о Билле Портере. И вдруг однажды утром пришёл большой квадратный конверт. Как только я узрел чёткий, круглый почерк, что-то словно пробило брешь в моей броне и заставило сердце забиться быстрей.

Впервые за многие годы во мне запела радость. Мне даже почудился музыкальный, бархатный шёпот Билла Портера, долетевший ко мне через половину континента.

Это случилось в начале 1905 года. Портер просил меня начать писать. Во мне взыграли старые амбиции и я принялся за «Ночных всадников». Так между мной и Портером снова завязалась долгая переписка.

От Билла пришло письмо:

«Элджи Дженнингсу, Запад. Дорогой Эл, я получил ваше сообщение. Надеюсь, скоро за ним последует продолжение. Ну что ж, поскольку мне сейчас нечем заняться, я решил, что было бы неплохо написать вам письмо, а поскольку сказать мне нечего, то на сем я своё послание и заканчиваю. (Шутка).»

Дальше письмо разворачивалось на четырёх страницах — весёлая, причудливая болтовня, целью которой было заманить меня в Нью-Йорк. Ещё не успев дочитать, я уже начал паковать чемодан.

В Нью-Йорке Билл Портер уже стал знаменитостью. Он был теперь О. Генри, человеком, пленившим сердца миллионов читателей своими рассказами. У него вышло уже несколько сборников: «Четыре миллиона», «Голос большого города» и другие. Идея навестить осиянного славой Билла полностью завладела моим сознанием.

Но у меня были и другие причины отправиться в эту поездку. Я собирался по пути остановиться в Вашингтоне и встретиться в Белом доме с Теодором Рузвельтом. Я хотел полного и окончательного помилования, хотел, чтобы меня восстановили в гражданских правах.

Каковы бы ни были мои успехи в суде, ничто не могло утишить муки попранной гордости. Каждый раз, проходя мимо избирательных урн и видя, как другие мужчины опускают в них бюллетени, я испытывал горькое, жгучее унижение.

С самого своего выхода из Ливенуорта я неустанно работал над тем, чтобы вернуть себе гражданские права. За меня вступился глава республиканской партии Оклахомы, но я решил лично донести свою мольбу до самого великого из республиканцев. Я добился аудиенции благодаря своей бесконечной наглости и напористости, а успехом миссия увенчалась благодаря справедливости нашего президента.

Маршалом Соединённых Штатов в Оклахоме был тогда Джон Эбернати. По профессии он был охотником. Когда Рузвельт приехал в Оклахому, Эбернати организовал для него охоту на волков. Эти двое сразу почувствовали друг к другу искреннее, глубокое расположение. Эбернати входил в число моих друзей тоже. Он дал согласие поехать со мной и представить моё дело президенту Рузвельту.

Нам удалось пробраться в приёмную правительства. Там находилось ещё пятеро-шестеро мужчин — они ожидали, коротая время в лёгкой беседе. Я узнал только одного из них — Джо Кэннона. Мы с Эбернати стояли в уголке, словно два беспомощных телёнка, пытающихся укрыться от грозы.