Владимир Беляков - Русский Египет

— А средний брат, Роман?

— О, это был очаровательный человек! Тоже художник, работал, как и Николай, в госпитале Каср аль-Айни, только не в хирургии, а в какой-то лаборатории. Рисовал мух, букашек — словом, всякую инсекту. Умер он прямо на работе, лет двадцать назад. А вскоре после этого умерла его жена. Она была управляющей в «Русской богадельне».

— Антонина Николаевна, я тут видел недавно у антиквара картину, подписанную «В. Стрекаловский». Причем первая буква — не «ви», а «дабл ю». Кто так подписывался — отец или Всеволод?

— Если «дабл ю» — то Всеволод, — уверенно отвечает хозяйка.

— А нет ли у вас картин мужа или кого-то еще из Стрекаловских?

— Нет. Когда Николай уехал, он забрал все свои картины с собой — мы ведь уже были разведены. А картин отца или братьев у нас и не было. Кстати, — добавляет госпожа Стрекаловская, — вот эта квартира — не моя. Я здесь живу у своей подруги. А моя квартира — на Замалеке. Я ее сдаю. Это единственный источник моего существования. Ведь балетом я заниматься уже не могу, — как бы оправдываясь, говорит она. — А другого я ничего не знаю.

— Так квартира на Замалеке — ваша собственность?

— Да нет, — машет рукой Антонина Николаевна. — Я ее снимаю уже 45 лет. А сдаю как меблированную.

Тут надо пояснить читателю одну тонкость египетских порядков. Согласно закону об аренде жилья, квартплата не может быть изменена до тех пор, пока в квартире живет один и тот же съемщик или его прямые наследники. Если 45 лет назад квартира была снята без мебели, скажем, за 10 фунтов, то и сегодня она стоит Стрекаловской ровно столько же. Меблированная же квартира на Замалеке — их сдают обычно иностранцам — может стоить тысячу в месяц и даже больше. Эта немалая разница и кормит Стрекаловскую, да и не только ее.

— Сейчас у меня живет молодая итальянка, — продолжает рассказ хозяйка, — а в 70-е годы жили русские. Нет, не эмигранты, а те, кто приезжал сюда работать из России. Все были очень хорошие — одна семья лучше другой! Особенно любила я последнюю пару. Его звала «серебряным», а ее — «золотая Валя». Она работала поваром в столовой вашего посольства. Когда уезжала, столько всего принесла мне в дом! Одних пирожных целый ледник наложила!

— Антонина Николаевна, а вы так и живете с карточкой беженца?

— Нет! Я приняла египетское подданство. Египтяне меня усыновили.

Тогда понятно, почему о ней ничего не знала мадам Рабаб!

— Вообще египтяне — очень хороший народ, — убежденно говорит Стрекаловская. — Добрый, незлопамятный. Бывает, вспылят, но тут же отходят. Жить здесь очень спокойно. Европейцы приезжают, сначала ругаются: «Как вы тут живете в такой грязи!» А она египтянам не мешает, эта грязь. И мне не мешает — привыкла. Доброта людей куда важнее. Так европейцы потом отсюда уезжать не хотят — плачут, если приходится.

Да, о доброте египтян говорил мне еще в свое время доктор Бромберг. Да и сам я за годы жизни в Египте не раз убеждался в ней. Причем чем проще народ, тем отзывчивее. Всегда с готовностью придут тебе на помощь — словом ли, делом. Если возишься на обочине с поломанной машиной, да еще где-нибудь в глубинке, обязательно остановятся сами, поинтересуются, не надо ли чего.

Коль скоро речь зашла о египтянах глазами русского человека, не могу ненадолго не отвлечься от главной темы своего повествования и не рассказать об одном случае, глубоко запавшем мне в душу.

Под Новый, 1990 год мы с корреспондентом Московского радио Сергеем Ивановским путешествовали на машине по оазисам Западной пустыни. Километров за четыреста от Каира, посреди песков, машина встала: лопнул подшипник передней оси. Первая же проходившая мимо машина притормозила. Мы попросили водителя, молодого парня, дотащить нас на буксире до ближайшей мастерской. Она располагалась в соседнем городке Бавити, в оазисе Бахрия.

В мастерской нас не порадовали: надо менять всю полуось. Сделать это можно только в Каире. Но вот как туда попасть?

Тут я вспомнил, что неподалеку от Бавити есть железорудный карьер, где я уже бывал, знал кое-кого из начальства. Остановили еще одну машину, попросили дотащить нас до карьера. А там пошли прямо к директору — немолодому тучному Махмуду Харразу.

Пока возились с машиной, наступил вечер, и Харраз смотрел вечерние теленовости. Мы объяснили ему, в чем дело, и тогда он сказал: «Знаете что, утро вечера мудренее. Идите в клуб ужинать, потом вас проводят в гостевую квартиру, а с утра пораньше машину посмотрят наши механики, и тогда примем окончательное решение».

Мы подчинились. Утром механики подтвердили диагноз: надо менять полуось, достать ее можно только в Каире. «Сейчас в город пойдет машина, там для вас найдется место, — сказал Харраз. — Купите полуось, передадите водителю. Он привезет ее сюда, мы ее заменим, а потом, когда все будет готово, позвоним вам, и вы приедете на рейсовом автобусе и заберете свою машину».

Вариант был оптимальный, тем более что наступило 31 декабря и Новый год хотелось встретить дома. Мы, конечно, согласились. Но дождаться звонка от Харраза мне было не суждено. 2 января умер мой папа, и я срочно вылетел в Москву. Когда через неделю я вернулся в Каир, машина уже стояла в нашем гараже. «Кто же ее пригнал?» — спросил я жену. «Не знаю, — ответила она. — Какие-то египтяне. Когда ты улетел, мне позвонили и сказали, что машина готова. Я объяснила, где ты. И на другой день пригнали машину».

Все мои попытки убедить по телефону сначала Харраза, а затем и его начальника, Сейида Абдель Разика, в том, что я должен заплатить за ремонт и перегон машины, за ночлег в гостевой квартире и ужин и завтрак в клубе, ни к чему не привели. «За помощь друзьям денег не берем», — был ответ.

Да, именно этот случай, наиболее яркий за годы моей жизни и работы в Египте, я вспомнил, когда госпожа Стрекаловская убежденно говорила мне о доброте египтян. Готовность помочь близкому — наследие земледельческой цивилизации, когда от каналов и дамб зависит всеобщий урожай, а построить их можно только сообща. Взаимопомощь становится сначала практической жизненной необходимостью, а потом постепенно въедается в плоть и кровь народа, превращается в черту национального характера.

Что же до грязи, о которой тоже упомянула Антонина Николаевна, то она — неотъемлемая часть египетского быта. О причинах ее я немало размышлял и пришел к такому выводу: главное, видимо, в том, что грязь не приносит египтянам вреда. Во-первых, если быть точным, то речь идет не о привычной для нас грязи проселочных дорог, а о кучах мусора, валяющихся на улицах. Их можно спокойно объехать или обойти. А во-вторых, мусор этот не гниет, не разлагается, он почти мгновенно высушивается нещадно горячим солнцем и не представляет опасности для здоровья людей. Конечно, без него было бы красивее, но такая красота стоит денег, ибо требует специальных машин и людей, предприятий по переработке отходов. И потом эстетика народа формируется окружающей его средой. А 96 процентов территории Египта — бесплодная пустыня. «Полное отсутствие какого-либо пейзажа», — как охарактеризовала ее Валентина Чирикова, попав в лагерь беженцев в Телль аль-Кебире.