Тиран в шелковых перчатках - Габриэль Мариус

На следующий день после вечеринки, когда голова просто раскалывалась от боли, а глаза слезились от света так, что пришлось в помещении надеть очки от солнца, Купер позвонила в «Риц», но там ответили, что месье Беликовский сейчас не живет в своем номере, что от него не было известий уже некоторое время, и нет, в ближайшее время они не ждут, что он появится, хотя номер, конечно, оставлен за ним.

Она отправилась в его «маленькую пыльную контору» на Елисейских Полях, решительно настроенная поговорить с секретаршей и получить хоть какие-то ответы.

Та приветствовала Купер любезной улыбкой:

— Bonjour[64], мадам. Не правда ли, замечательные новости? Чем я могу вам помочь?

— Я просто хотела узнать, не было ли в последнее время известий от Генри… от месье Беликовского.

Секретарь, со вкусом одетая женщина средних лет, отрицательно покачала головой:

— Сожалею, мадам, но я давно ничего не слышала от шефа.

— Но… с ним все в порядке?

— У меня нет оснований думать иначе, — вежливо ответила та.

— Значит, вы не ожидаете его возвращения в Париж? Война ведь закончилась.

Женщина чуть заметно пожала плечами:

— Вы же знаете, месье Беликовский занятой человек. Он приедет, когда приедет. Вы можете оставить ему сообщение, я передам. — Она взяла со стола карандаш и блокнот и приготовилась записывать.

— Просто передайте, чтобы он мне позвонил, — сказала Купер, после того как обдумала и отвергла несколько вариантов.

— Bien sur[65], мадам.

Купер вышла, испытывая страшное опустошение. Тогда, в соборе, замужество казалось ей невозможным. Она не смогла бы согласиться на него даже под дулом пистолета. Но сейчас перспектива выйти замуж за любимого представилась в ином свете. Брак с Генри теперь казался не просто возможным — он стал необходимым условием ее счастья.

Несколькими днями позже, придя домой, Купер обнаружила на столике в прихожей записку от Сюзи Солидор. Фиолетовыми чернилами в ней было написано: «Я уезжаю из Парижа. Придешь попрощаться?» Это было не то приглашение, от которого она могла отказаться. Купер тут же отправилась к Сюзи. Открыв дверь, Сюзи уставилась на нее широко открытыми глазами:

— Ты? Я боялась, что не придешь.

Купер вошла в квартиру, и ей тут же бросилось в глаза, как все в ней переменилось. Комнаты были пусты. Со стен исчезли картины. Осталась только самая громоздкая мебель, все остальное было вывезено.

Значит, это правда — Сюзи действительно уезжает. Купер почувствовала болезненный укол в сердце. Она оглядывала опустевшую комнату, заставленную ящиками с вещами, к которым сбоку были прислонены крышки.

— Куда ты едешь?

— В Америку. Говорят, там любят блондинок.

— О, Сюзи! Но… почему?

— Так ты ничего не слышала? Меня судили и признали виновной в сотрудничестве с немцами. И на пять лет запретили выступать во Франции.

— Лицемеры! — вспылила Купер. — Да как они смели?

— Такова послевоенная Франция, — сказала Сюзи, небрежно пожимая плечиком, как будто ее это не касается. — Каждый рвется провозгласить себя героем Сопротивления и обрить голову соседу.

— Поверить не могу, что это происходит.

— Я — публичная персона. Из меня решили сделать пример в назидание остальным. Будущее принадлежит таким, как твоя Катрин Диор, а я — вчерашний день.

— Мне так жаль!

— Пять лет… — Лицо Сюзи, как никогда, походило на маску. Из одежды на ней была лишь простая белая рубашка на голое тело. Она паковала вещи и казалась прекрасным изваянием, покрытым золотым загаром. Она напоминала греческую богиню. — В моем возрасте это подобно смертному приговору. Кто вспомнит обо мне через пять лет?

— Тебя не смогут забыть, — прошептала Купер. — Это невозможно.

— Но, похоже, лично ты неплохо справилась с этим якобы невыполнимым заданием, — сухо заметила Сюзи.

— Я не забыла тебя.

Сюзи ответила одной из своих загадочных улыбок.

— Что ж, теперь я отправляюсь в изгнание. А всему виной «Лили Марлен»! Эта шлюха позволила сделать на ней целое состояние, но она же меня и погубила. — Она закрыла крышку чемодана и обернулась к Купер. — Я так рада тебя видеть, cherie. Выпьешь со мной вермута?

Она открыла дверь на балкон, но выходить на него они не стали, а уселись на диван, глядя, как ветерок раздувает легкие занавески. Сюзи достала бутылку «Лилле». Этот смолистый, с нотками цитруса напиток был одним из ее самых любимых.

— А ты у нас, значит, стала знаменитой, — заметила она чуть хрипловатым голосом. — Теперь невозможно открыть журнал, чтобы не наткнуться на статью, подписанную твоим именем.

— Ты преувеличиваешь. Мне потребовалось довольно много времени, чтобы понять, чем я хочу заниматься в жизни, но теперь, когда я нашла свое призвание, я счастлива.

— А я рада за тебя, cherie. Ты молодец!

— Да, дела идут хорошо. Работы много. Я теперь коплю на новый фотоаппарат — «Лейку» под пленку в тридцать пять миллиметров. Он легче и намного практичнее.

— Легче и практичнее, — повторила Сюзи. — Ты молодая женщина и находишься в самом начале своего пути. По сравнению с тобой я чувствую себя такой старой…

— Но выглядишь ты, как всегда, великолепно, Сюзи!

— Спасибо. — И действительно, казалось, что годы не властны над ней: лицо оставалось безупречным, а фигуре могли позавидовать женщины вдвое моложе. — То же самое могу сказать о тебе. Я слышала, ты бросила своего русского прямо у алтаря.

— Да. Но теперь понимаю, что это было ошибкой.

Сюзи поморщилась:

— Понятно. Значит, ты все-таки решила стать русской графиней?

— Если он согласится взять меня обратно. От него не было вестей уже несколько недель.

— Неужто он тебя бросил? Или, может, его вздернули на виселице коммунисты?

— Я задаю себе те же вопросы, — заметила Купер с легкостью, которой вовсе не испытывала.

— Прости, — сказала Сюзи. — Я искренне желаю тебе счастья.

Она подняла свой бокал, и Купер зацепилась взглядом за ее гладкую подмышку.

— Ты сбрила волосы под мышками?

— Говорят, в Америке так принято. — Она приподняла подол рубашки. — Здесь я тоже все сбрила на всякий случай — вдруг кто захочет посмотреть.

А что это ты краснеешь, дорогая? — спросила она, перехватив взгляд Купер.

— Тебе всегда удается меня смутить.

— Правда? Видишь ли, я не стесняюсь своего тела. Мне оно нравится. Мне совершенно нечего стыдиться. — Ее длинные пальцы застыли между бедрами. — А ты, я думаю, боишься своих желаний. Но у тебя такое же тело, как и у меня. Мы могли бы прижаться друг к другу, целоваться, подарить друг другу блаженство. У меня становилось мокро между ног от одного взгляда на тебя. Такое было только с тобой. Но ты сбежала, трусливо, как заяц. Почему?

— Есть определенная черта, которую я не могу переступить. Не упрекай меня.

— Ты считаешь меня отвратительной?

— Нет. Совсем наоборот. Я сбежала потому, что считаю тебя слишком привлекательной.

— Полагаю, это был комплимент. — Сюзи опустошила бокал и снова потянулась за бутылкой. — Знаешь, в Сен-Мало я пела в церковном хоре девочек, — сказала она, разливая вермут. — Я была крошечной пигалицей с мышиными хвостиками и плоской грудью. Можешь себе такое представить?

— С трудом, — улыбнулась Купер.

— Но такой я и была. Никто меня не замечал, хотя сама я всегда считала, что голос у меня хороший. И вдруг в один прекрасный день священник прервал пение и спросил: «А что это за мальчик поет в хоре с девочками?» Оказалось, что это относилось ко мне. La fille qui сhantе сотте un garcon[66]. Все повернулись и уставились на меня. А я пришла в восторг. Я испытала невероятную смесь возбуждения и стыда. С той минуты я обрела свою силу. Меня назвали la garconne[67], и я стала этим созданием. Русалочкой — ни мальчиком, ни девочкой. Десять лет я провела с Ивонн. Потом были другие: и мужчины, и женщины. Я тратила свою жизнь, претворяя в реальность фантазии и желания разных людей. И я ни о чем не жалею. У меня была хорошая жизнь. Я просто хотела сделать других счастливыми. А ты, наверное, думаешь, я такая же шлюха, как Лили Марлен?