Михаил Одинцов - Преодоление

"Что случилось? Что?… Где он?" Летчики бежали мимо нее на доклад, а Катя, глядя на них, думала, что они демонстративно торопятся, показывают свою занятость, чтобы не дать ей остановить кого-нибудь и спросить. И каждому бежавшему она шептала вслед, будучи уверенной, что кричит:

― Что?! Не молчи! Скажи сразу…

Летчики и стрелки скрылись в командном пункте полка, а механики и подружки-оружейницы занялись своими самолетами ― никто к ней не подошел.

За ее службу на фронтовых аэродромах Катя изучила психологию летчиков и всегда помнила, что они, если остается хотя бы один шанс из сотни, никогда не хоронят товарищей, а будут докладывать с обнадеживающим других и себя оптимизмом: "Не все потеряно, надо обождать…" Но почему никто к ней не подошел?

Аэродром, как всегда, жил напряженно, шумно и торопливо: улетали на задание и возвращались обратно группы "Илов"; обдав ее бензиновой гарью и пылью, ушла снова в воздух ее эскадрилья, а она все сидела на ящике. Заходящее солнце заглянуло наконец в широко открытый зев пустого капонира, и она огляделась, не понимая, что сейчас ― утро или вечер. Без самолета капонир казался осиротевшим домом. Она не плакала: сердце закаменело, душа продрогла от внутреннего холода, а мышцы от долгой неподвижности затекли.

Вдруг Катя испуганно ойкнула, оглянулась кругом, стараясь понять, кто это посмел в нее чем-то бросить. Но в это время ее снова неожиданно толкнуло в бок, и Катя наконец-то поняла, что тревога идет изнутри, что в ней сейчас впервые пошевелился ребенок. Она с настороженным любопытством вслушалась в себя. И ребенок поблагодарил ее за внимание к нему плеснулся, как рыбка, вызвав своим новым движением в теле Кати сладкие, неторопливо затухающие волны. От нахлынувших на нее совершенно новых чувств, от этих непривычных тревожно-радостных колыханий внутри она незаметно для себя беззвучно заплакала. Тыльной стороной ладони Катя отерла слезы и узнала подходящего к ней Сохатого и рядом с ним Любу. Катя хотела встать им навстречу, но ребенок опять стукнулся в бок, как будто попросил, чтобы она никуда не ходила, и Катя, зная, что не положено вести себя так солдату перед майором, осталась сидеть.

― Здравствуй, Катюша!

Сохатый осторожно положил ей руку на плечо, упредив этим жестом ее попытку встать, и присел на краешек патронного ящика. Люба молча обняла подругу, поцеловала в щеку и села с другой стороны.

Катерина догадалась и поняла: Сохатый и Сенько пришли к ней неспроста, пришли сказать, почему нет Сережи и его самолета… Она напряглась, замерла, дышать стало трудно.

― Катюша, ― начал Иван, ― ты только раньше времени не волнуйся, еще не все потеряно, может быть, и обойдется.

― Не тяни, говори, что случилось… Я столько времени ждала, чтобы мне сказали. Уже сил больше нет ждать…

― Сережа атаковал колонну немцев третьим замыкающим звеном. Зенитный огонь слабый, были отдельные, можно сказать, выстрелы. А "Ил" его после этой атаки в набор высоты больше не пошел. Сама понимаешь, я впереди, а он позади меня километра на два. Что случилось с ним, я не видел. Делали мы еще одну атаку на цель, лес, дороги, и я ничего не разглядел. А летчики в звене у него молодые, неопытные, толком ничего не могут сказать. Пожаров, кроме как на дороге, нигде не было.

― Ванечка, врешь ведь ты, ― Катя заплакала. Эти слезы не приносили облегчения, а скорее наоборот, вызывали удушье. Ей хотелось кричать, но Люба прижала ее голову к своей груди и потушила крик.

― Жа-ле-ешь ме-ня, вре-ешь! Ва-ня, ска-жи прав-ду-у!

― Катюша, честное слово даю, большего пока сказать не могу. Уехали люди туда, может быть, к утру вернутся или позвонят через кого-нибудь к нам. Тогда узнаем. Ты крепись. Держи себя в руках. Мне ведь тоже больно. Я тоже хочу знать правду. Мы не просто пролетали рядом два года ― как родные братья стали.

И тебя я, как сестру, люблю, родная ты мне. ― Сохатый обнял Катю, и рука его встретилась с рукой Любы.

― Катенька, ― голос у Любы дрожал, она сдерживала свои слезы. ― Ты поплачь, поплачь, и полегчает. Ваня не сказал, а ведь твоя эскадрилья во главе с капитаном Гудимовым вся со второго задания не прилетела. Командир и Сохатый оба летали ее искать и не нашли. Где сидят, целы ли, никто в армии не знает…

Сказанное Любой на миг заслонило Сергея.

― Как не прилетела?! Я все время была здесь и не помню, когда они улетели, не видела.

― Вот видишь, как бывает. Сидела посреди аэродрома и просмотрела, как из-под носа улетели девять самолетов. ― Люба поцеловала подругу в висок. А другие-то полеты видела?

― Какой-то шум в голове, а что было, не помню. О Сереже думала.

― Катенька, ― Сохатый решил воспользоваться сказанным ею случайно словом, ― ты сегодня сама убедилась, что значит напряжение. Так и летчики все внимание цели, а что рядом ― подчас и не видят…

Сохатый, не досказав мысли, замолчал, услышал звук низко летящего самолета. Не наблюдая еще машины, Иван по шуму уже точно определил: на посадку заходил какой-то "Ил". Майор быстро вышел из капонира, чтобы увидеть весь аэродром. И не ошибся ― по летному полю катился целый и невредимый штурмовик.

Сохатый повернулся к девушкам:

― Любаша, ты побудь, пожалуйста, с Катериной. Я на КП побегу ― нашлась одна пропажа, старший лейтенант Безуглый прилетел.

День только начинался. Он мог закончиться для Сохатого и бескровной победой, и бескровным поражением. Поражением необычным и унизительным…

Наскоро попив чаю, Сохатый готовился к полету. Лететь не хотелось, но сила приказа вынуждала торопиться: от успеха его миссии зависела судьба не вернувшихся домой летчиков Гудимова, честь их полка и дивизии, корпуса, да и воздушной армии тоже. Он проклинал Гудимова за то, что тот заблудился, и не мог представить, как можно было опытному летчику при возвращении не найти реку Эльбу, пусть даже при плохой видимости. За день воздушная армия сделала тысячи полетов и никто, кроме эскадрильи Гудимова, не сел у американцев. Ругая последними словами капитана, Сохатый злился и на себя, думая, что плохо проверил готовность группы к вылету и не посмотрел, в каком состоянии был ее командир.

"Ты ведь знал, дуралей, знал, что комэск стал выпивать, особенно после взятия Берлина, ― корил Соха-тын себя. ― Ты же дважды в последние дни высаживал его, выпившего, из самолета и летал вместо него. А тут не углядел. Вот тебе начальники и придумали наказание: прямо не обвиняют, в вину не ставят, а говорят: "спасай честь". Не хотят командира полка послать. Все хитрят. Вдруг не получится. Не уверены в успехе, поэтому и велели при орденах у американцев появиться, на психику союзническую надавить моими наградами".