Николай Афанасьев - Фронт без тыла

В штабном подразделении, куда входили и диверсионные группы, нас было 56 человек. Мы тоже двигались отдельно. Прошли Грамулинские леса, незабываемо красивые места Судомской возвышенности. Шли теперь по дорогам, через деревни, зная, что гитлеровцы здесь — редкие гости, но имея тем не менее впереди разведку. Занимались по пути и заготовкой продуктов, которыми нас охотно снабжало население.

Это делалось всегда организованно. Старосте деревни давалось задание собрать определенное количество мяса, молока, хлеба и других продуктов в счет государственных поставок. Когда это задание выполнялось, староста получал расписку, которую должен был предъявить впоследствии, когда гитлеровцы будут с нашей земли изгнаны, органам Советской власти.

Надо сказать, что среди старост встречались зачастую люди весьма порядочные. Жители деревень, выдвигая их, стремились, чтобы у власти оказался человек хороший и надежный. Уговаривали такого, объясняли, что не для службы врагу, а для пользы жителей деревни должен он взвалить на себя этот крест. И становился человек старостой — фигурой, которую сегодня многие готовы огульно считать позорной, но бывшей на самом деле далеко не всегда такой. Жизнь сложнее любых слепков с нее, и судить торопливо не следует никогда. Идет ли речь о героическом или будничном, о возвышенном или низменном — поспешные суждения не рождают ничего, кроме мертвой схемы.

Надо было видеть, с какой радостью брались эти наши расписки, как тщательно их прятали, как бережно хранили. Ведь были они не наивной игрой, не формальностью и уж никак не цинизмом — мол, давай сюда мясо, а себе возьми эту бумажку. Партизанский командир был представителем Советской власти, ее именем он распоряжался, а поскольку должно было настать время, когда он передаст свои полномочия другим людям, мирным, оставлялась расписка. Проявлением незыблемой нашей уверенности в победе, передававшейся и жителям деревень, были эти листки бумаги с нашими подписями.

Кто-то скажет, что это неосторожно: по распискам можно проследить маршрут партизанского подразделения, определить примерную его численность. Был некоторый риск, конечно. Но повторяю: слова «староста» и «предатель» — не синонимы. К тому же если староста действительно мог быть для нас опасен, жители, как правило, предупреждали об этом.

Одной из деревень, в которой заготавливали мы продукты по пути к Харижу, была Красуха — очень красивая: наверное, потому так и называвшаяся. Никто не мог знать тогда, что и она войдет в список кровавых жертв гитлеризма, став вечным памятником народному горю. Оккупанты сожгут ее дотла вместе со всеми жителями-женщинами, детьми, беспомощными стариками и старухами. 280 человек погибнут в огне. За то, что неподалеку от деревни подорвется на мине немецкая автомашина…

Сбор отрядов у Харижа произошел точно в намеченный срок и без всяких происшествий. Это было 13 сентября, и до 14-го мы оставались на месте, отдыхая. Надо сказать, что, несмотря на имевшуюся у полка единственную задачу — выход в новый район, мы продолжали и в это время наносить удары по врагу. Делалось это силами наших диверсионных групп. Так, например, в ночь с 9 на 10 сентября группа Корюкина на участке железной дороги Дно — Локня пустила между Клюкино и Рогалево под откос вражеский эшелон, уничтожив паровоз и 8 вагонов. Эта же группа на большаке Дедовичи — Ясски уничтожила 3 автомашины и 16 гитлеровцев. На том же участке железной дороги действовала и группа Балабаненко, подорвавшая 10 сентября дрезину.

От Харижа недалеко было до конечной цели нашего пути. Перейдя железную дорогу Псков — Порхов — Дно, мы выходили к лесным и болотистым массивам западнее Порхова и в районе деревни Лезеница — месту, определенному приказом Васильева. 14 сентября мы начали марш к железной дороге. Пошли, не дождавшись темноты, часов в шесть вечера. И совершенно неожиданно нарвались на вражескую засаду.

К счастью для нас, организована она была безграмотно: то ли по недостатку опыта, то ли по другим каким-то причинам — не знаю. Нападавшие начали слишком рано. Они открыли огонь, когда в зону засады вошло лишь наше головное охранение, и поэтому сами вскоре попали под сильнейший фланговый огонь сначала бокового охранения, а затем и других наших подразделений. Бой закончился быстро и гораздо благополучнее для нас, чем мог бы. Однако у нас появились раненые, а это осложняло переход. Впрочем, было их немного.

Помню, после этой схватки повстречался мне на дороге шедший навстречу красавец парень: высокий, широкоплечий, энергичный, веселый, уверенный. По всему было видно, что он только что из боя: разгорячен еще, еще не освободился от остатков нервного и физического напряжения. Но доволен. Шагает размашисто и, кажется, даже жалеет, что стычка была такой короткой. Мне показалось, что я видел этого человека раньше, но в какой-то другой обстановке, а в какой именно — вспомнить не мог. Я окликнул его и, когда он подошел, узнал:

— Неужели Михайлов?

— Да, товарищ командир, партизан Михайлов! — весело отрапортовал он.

Я смотрел на него и невольно улыбался. Было совсем неудивительно, что я не сразу его узнал. Можно было смело сказать, что я знал теперь двух Михайловых: того, который стоял сейчас передо мной, и другого, с которым познакомился весной, во время боев против второй карательной экспедиции. С огромным удовольствием отмечал я про себя, что от «того» Михайлова сейчас ничего уже не осталось. Вот что это была за история.

Он пришел в полк вместе с пополнением, которое мы приняли весной 1942 года. И в первом же бою пропал без вести. Такое случалось не часто, но не так уж и редко. Поэтому, а главным образом еще и потому, что пробыл парень у нас недолго, о нем быстро забыли. Но у истории этой было продолжение, притом весьма драматичное.

Через несколько дней в штабе полка появился неказистого вида старик маленького роста, щуплый, явно не блещущий здоровьем и сильно взволнованный. Но держаться старался молодцом: грудь его украшали два Георгиевских креста знак былой доблести и славы, — он как будто хотел сказать, что когда-то был совсем не таким, как сейчас, тоже дрался за Родину, и ничуть не хуже, чем мы теперь, может быть даже и лучше. Он говорил со мной так, как говорят при постороннем, штатском человеке двое военных, понимающих друг друга с полуслова, а штатскому при этом лучше помолчать, послушать, набраться ума-разума. «Посторонним» в этом разговоре был тот самый партизан Михайлов. Его старик привел с собой. А трагизм ситуации заключался в том, что стояли передо мной отец и сын и по всем действовавшим в то время законам я должен был отдать приказ об аресте и расстреле сына.