Коллектив авторов - Пермские чекисты (сборник)

— Пригла-ша-ай, — пропел благодушно Хохряков.

— Андрей! Андрей-ей! — крикнул Рябов в сторону соседского двора, и когда тот отозвался, сообщил без пояснений:

— Собирайся!

Скоро во дворе появился коренастый, спортивного вида мужчина с живыми глазами, лет двадцати пяти, как определил Хохряков, и они втроем отправились на реку, где у хозяина была лодка-моторка.

Рыбалка удалась. Потом был костер на берегу, уха и разговоры на всю ночь. И обаятельный, интеллигентный Хохряков, который обладал даром располагать к себе людей, уже беседовал с Андреем, как со старым знакомым.

— Вот что, Андрей, как в Пермь вернешься, позвони мне. Дело у меня к тебе будет серьезное, — сказал на следующий день, прощаясь, Хохряков и, заинтриговав молодого человека, оставил ему свой телефон.

Из Минска Борисенко вернулся домой аж 25 сентября. Варвара Никодимовна не знала, что и подумать: уехал муж и как в воду канул. На работе люди расспросами замучили, а она знать не знает ничегошеньки. Уезжал встревоженным и беспокойным, даже руки дрожали, так волновался, хотя, заметила она, старался не выдавать своего состояния. Ее предложение поехать с ним резко отвергнул. Нет, неспроста его туда вызывали, что-то муж от нее скрывает.

И вот приехал. Она не узнала супруга, изменился он, выглядел усталым, был чем-то подавлен и удручен.

— Гриш, чего так долго ездил? — спросила она.

— Туда попасть легко, а вот вырваться трудно, — ответил он угрюмо. — Истопи-ка баньку.

— Можно было письмо написать... Ну, а чего вызывали-то?

— Фотографии разные показывали.

— Фотокарточки?! — изумилась жена простоте причины, по которой ездил Григорий в такую даль — с Урала в Белоруссию. — Какие? Зачем?

— Война там, видишь, была, — вздохнул он. — Где я раньше жил. Ну... Немцам служили... Некоторые... Ищут их все еще... Вот показывали, не знаю ли кого. Опознание называется. Истопи-ка баньку-то иди, — снова попросил он уже резче.

Больше этого никто ничего от Борисенко не узнал: ни жена, ни дети, ни сослуживцы. Он старался еще меньше бывать на народе. Рад был бы, если б сняли с мастеров и перевели в простые рабочие, чтоб не ходить на планерки. Люди теперь, казалось, как-то по-особому присматриваются к нему, и он этого боялся. Когда планерка заканчивалась, Борисенко вставал первым и спешил покинуть помещение.

— Ишь Гришка, как из травилки выскочил! — сказал однажды бригадир Братчиков другому бригадиру, Шипицыну. — Заметил, как он изменился, когда ты стал рассказывать про немцев, как они к нашим солдатам относились?

— Не заметил, нет. Чего он изменился? — спросил Шипицын.

— Ну как, покраснел, лицо сделалось злым, неприятным, — поморщился Братчиков.

— Видишь, он ведь белорус. А там немцы страшные дела натворили. У него, говорят, будто бы никого не осталось от семьи. Вот он и молчун такой.

Перемены в облике Борисенко удивили жителей поселка: приехав из Минска, он в несколько месяцев сильно поседел, похудел, осунулся. Жена заметила, как настороженно относился он ко всякому приезжему человеку.

Долго не мог он отойти, почти полгода, но постепенно успокоился, к нему вернулась прежняя уверенность. Слава богу, кажется, миновало. Лишнего он вроде бы не сказал. Ищи теперь ветра в поле, тридцать один год как война закончилась. Он окончательно уверился, что на него никаких данных больше нет и бояться ему нечего.

В тот день, 9 июня 1976 года, он шел домой с работы в приподнятом настроении и сам дивился, откуда оно набежало, легко было на душе. Начиналось лето, славное времечко. «Поживем еще, значит», — усмехнулся он воспоминанию о неприятных днях.

Дома его поджидал следователь отдела госбезопасности Климов. Он вручил Борисенко новое приглашение приехать в Минск для уточнения некоторых деталей в свидетельских показаниях, взятых почти год назад. И в одну секунду к Борисенко вернулось состояние, которое он преодолевал несколько месяцев. Но потом успокоился, поразмыслив и уверяя себя, что за ним ничего нет.

— Гриш, чего-то у меня на сердце смурно, — жаловалась Варвара Никодимовна, провожая мужа, и спрашивала: — Приедешь ли?

— А куда я денусь, приеду, конечно, — отвечал он.

Но приехать обратно Борисенко больше не пришлось: по прибытии в Минск ему было предъявлено обвинение в участии в карательных операциях и в массовом уничтожении мирных советских граждан в годы Великой Отечественной войны.

Весть эта будто хлыстом стеганула по всему поселку и взбудоражила его тихую, спокойную жизнь. Только и разговоров было об аресте Борисенко, больше всего недоумевали, что тридцать лет жили рядом с ним и не знали, кто он.

— Вот как замаскировался, гадина, а! — кричал раскряжевщик Гилев. — Я давно чувствовал, что нутром он гнилой! Сам гад, так ребят-то бы не плодил! Им-то вот как теперь жить? Как?

После знакомства с Андреем Степановым и общения с ним Хохряков сразу решил про себя, что место этого человека в органах государственной безопасности, что как раз такие люди нужны там, не излелеянные жизнью, не забалованные ею.

О чем только не переговорили они тогда возле ночного рыбацкого костра. Хохряков узнал, что Андрей собирается посвятить жизнь науке. Нет сомнения, он достигнет в ней многого. Парень мыслящий, творческий, с широким крутом интересов. Николаю Андреевичу думалось, что именно в оперативных органах Степанов сможет принести наибольшую пользу. Из него должен получиться стоящий работник. Характер подходящий, уравновешенный, выдержанный; чувствуется, что отзывчив, бескорыстен. Равнодушен к материальным благам. В себе уверен, волевой парень, настойчивый. Его место именно здесь. Увлечен наукой? Но в конце концов их работа во многом сродни научной: кропотливая, мыслительная.

Николай Андреевич тщательно обдумывал предстоящий со Степановым разговор; что он позвонит, Хохряков не сомневался, как и в том, что нелегко будет ему убедить Андрея в необходимости сделать иной жизненный выбор.

Степанов позвонил Николаю Андреевичу и, получив приглашение прийти, сразу отправился по названному адресу. Прочитав перед входом табличку, растерялся. Но Хохряков поджидал его в вестибюле и, увидев сквозь стеклянную дверь смущенного Степанова, вышел к нему. Добродушная улыбка Николая Андреевича успокоила Андрея.

Хохряков провел его мимо постового по коридору, пригласил в кабинет. Здесь он скинул плащ. Увидев на плечах своего нового знакомого подполковничьи погоны, Степанов почувствовал, что краснеет, стыдно было, что при первой встрече так много наболтал о себе. Николай Андреевич с добродушным смехом протянул ему руку: