Яков Кумок - Губкин

Губкин разыскал на обрывистом волжском берегу бутовские канавы. Всего их насчитал около двадцати на расстоянии в девять примерно верст. Тщательно обследовал их: действительно битум обнажался во всех расчистках; замерить падение и простирание пласта не составляло труда. Некоторые слои были совершенно белого цвета, что для битума нехарактерно. Но при ударе молотком распространялся тяжелый дегочный запах.

Метрах в трехстах от берега был овраг. Губкин привел рабочих и распорядился копать по линии, которую он колышками наметил. Через несколько дней работы, когда сняли слой почвы, показался пласт сланца в коренном залегании. Иван Михайлович зарисовал его и нанес на карту. Теперь можно было судить о распространении его на площади, а следовательно, и о запасах горючего материала.

Ясно также стало, что штольня, которую Бутов начал пробивать невдалеке от своих канав — на волжском обрыве, — задана правильно, и при углублении она вонзится в самую толщу сланцев. За зиму вход в штольню осыпался, крепи растащили. Ставить их никто не умел. Экспедиция хоть и называлась горнотехнической, но ни маркшейдеров, ни шахтеров в ней не было — так, случайный люд, а больше всего баб из окрестных деревень, которых Губкин же сам и нанимал.

Иван Михайлович показывал, как прилаживать стойки и крыть в штольне потолок; учил орудовать киркой в узком коридоре. Разворачиваться с полной тачкой.

Намаявшись за день, нашагавшись и накричавшись, вечером подолгу купался в Волге вместе с ундорскими мальчишками, плавал наперегонки с ними, плескался и возвращался домой босиком.

Однако сроки подгоняли. Убедившись, что в Ундорах дело налажено, постоянно работает шестьдесят-семьдесят человек, Иван Михайлович уехал в Сызрань, оттуда в Кашпир, перебрался в Самарскую Луку, побывал в Чистополе.

В Кашпире (в шестнадцати верстах от Сызрани) он, вероятно, встретился с профессором К.П. Калицким: тот, судя по документам, приехал сюда по командировке Главсланца (то есть по административной линии подчинялся Губкину). Будущие научные противники, уже и до этой встречи успевшие печатно обменяться уколами, теперь действовали рука об руку; было не до дискуссий.

В Кашпире Губкин опять расспрашивал крестьян; они показали ему два маленьких карьера. Один будто бы выкопал местный помещик лет пять назад; сланец из карьера он увозил куда-то далеко на продажу. Другой принадлежал мятежному чехословацкому корпусу — чехи каким-то образом использовали горючую породу.

Оба карьера помогли Губкину уточнить геологическую карту.

В конце сентября зарядили дожди. Волга вспухла и помутнела, противоположный берег ее часто закрывался туманом. Дороги развезло.

Председатель Главсланца ходил в набухшей от воды шинели.

В начале октября он возвратился в Москву.

Губкин не любил затягивать написание отчета об экспедиции и опубликование его; мы помним, с какой быстротой появлялись его статьи о майкопских и бакинских исследованиях. На сей раз он избрал газету; в номерах от 12 и 16 октября 1919 года «Экономической жизни» появились его очерки «Горючие сланцы и нефть в Поволжье». С тех пор они не переиздавались и остались не замеченными биографами Губкина. Стоит разобрать их хотя бы поэтому.

Впервые, по-видимому, в мировой практике газета послужила трибуной для отчета геологу; до революции, понятно, сие было и невозможно, и ненужно, и выглядело бы попросту смешно. Прекрасный обычай этот ввел Губкин и придерживался его до конца жизни. Как бы ни был он занят, как бы ни подгоняли его дела, он спешил первым делом, возвратись из дальних странствий, рассказать о виденном, сделанном и передуманном массовому читателю.

Вторая половина очерка — вся целиком — посвящена Сюкееву, хотя Иван Михайлович пробыл там значительно меньше времени, чем в Ундорах, и эксплуатационные возможности оценивал ниже. Она не о сланцах, она о нефти! Нефти в Поволжье, во Втором, значит, Баку! В девятнадцатом году, задолго до того, как начались первые изыскания, задолго до того, как начало вообще более или менее проясняться глубинное строение Русской платформы, Губкин проницательно замечает:

«При благоприятных условиях разведки к жизни может быть вызван новый громадный нефтяной район, который будет иметь мировое значение».

Поразительно читать эти слова в старой, пожелтевшей и рассыпающейся газетной подшивке; они звучат пророчески.

Губкин припоминает виденные им в районе признаки нефтеносности: в пещере у деревни Долгая Поляна по стенкам стекает густая нефть; «Другим местом… является Сюкеевский взвоз, где на значительном протяжении пласт окрашен черной нефтью».

«Однако где же нефть следует искать? Я остановлюсь на геологической стороне вопроса». Следует описание пластов. Предположительное нахождение залежи — на глубине сто пятьдесят — двести саженей (здесь автор ошибся). Вопрос вопросов — первичная ли в Сюкееве нефть (то есть родившаяся там, в том пласте, где и сейчас находится) или пришлая? Губкин еще не знает, что это станет предметом яростного спора с Калицким, что от ответа на вопрос «первичное ли залегание» или «вторичное» будет зависеть судьба Второго Баку. Вполне допустимо, что во время личной встречи Губкина с Калицким в Сюкееве они на эту тему говорили. В статье признается, что, если нефть находится в первичном залегании, «тогда на всем деле нужно поставить крест». (Почему — подробно будет объяснено ниже, в главе 41.)

«Предстоящей осенью и зимой мы должны будем заняться подготовкой к буровым работам, чтобы следующей весной приступить к ним. Если подготовительные работы будут окончены раньше, можно и зимой приступить к бурению. Вот какой план намечается по отношению к Сюкееву», — этими словами кончается очерк.

Подготовительные работы действительно были проделаны, и бурение начато зимой 1920 года. Долото проникло в землю метров на 200 — и остановилось. Не хватило труб. Не хватило смазки. Обнаружение волжской нефти отодвинулось на десять лет.

Губкин, — что называется, почувствовал вкус к газетным выступлениям. Он прибегает к ним не только, чтобы поведать о путешествиях или разведочных задачах; его перо частенько приобретает публицистическую, остроту; он яростно защищает свое дело от нападок; он гневно атакует чинуш.

В 1921 году, не спросясь председателя, Главсланец лишили самостоятельности и передали в Главуголь. Почему? Губкин разразился злой статьей в «Экономической жизни» (11 сентября 1921 года. С тех пор не перепечатывалась):

«РЕФОРМАТОРСКИЙ ПЫЛ ИЛИ УСЕРДИЕ НЕ ПО РАЗУМУ.

Мы страдаем одним большим недугом — реформаторским и реорганизационным зудом. Это не широкое революционное творчество, созидающее новые формы жизни, а потуги бюрократической худосочной мысли, сводящей порою наше организационное строительство к почти непрерывной переорганизации, непрерывной перестановке учреждений с одного места на другое, перемене различного рода подчинений и соподчинений».