К. Осипов - Богдан Хмельницкий

XVI. ПОСЛЕ ПОРАЖЕНИЯ

В момент, когда готовилась грандиозная схватка под Берестечком, на всем пространстве Речи Посполитой происходили народные волнения. Сильное брожение имело место в Познани, где польские крестьяне пытались последовать примеру своих украинских собратьев, не желавших долее мириться с панским ярмом.

Произошли волнения и на западных окраинах Речи Посполитой. Под Краковом во главе движения встал молодой обедневший шляхтич Костка. Это был человек несколько авантюристического склада, что видно хотя бы из того приема, к которому он прибег. Он похитил королевскую грамоту на имя некоего Наперского, разрешавшую производить вербовку войска, и с этой грамотой, обещая к тому же помощь Хмельницкого, стал сзывать народ на борьбу против шляхтичей. Измученный люд начал стекаться к нему, но на первых же порах Наперский-Костка подвергся нападению польских драгун и был взят в плен.

Он проявил изумительное мужество. Его «пытали, привязывая ногами к помосту, а руками к потолку, — сообщает один историк, — вытягивали суставы, потом прижигали свечами бока и брызгали серою на грудь… Его приговорили посадить на кол… Когда он увидел орудия ожидавшей его казни, все заметили, что ужас отразился на лице его, однако он оправился и быстрыми, твердыми шагами пошел на лютую смерть, как будто такого рода смерти он всегда и давно уже ожидал для себя».

После событий под Берестечком начавшиеся во всем польском государстве волнения стали угасать.

Между тем король с главными польскими силами двигался из Берестечка по направлению к Кременцу. «Он в пути своем не иное что, как страшное позорище видел! — восклицает Симоновский. — Дороги покрыты были мертвыми телами и леса тех же бедственных наполнены трупами и полумертвыми, которые по замешательстве своем спрятались в густейшие места, где многие чрез несколько дней не имели другой пищи, кроме коры из древа; многие так ослабели, что убегать уже более не в состоянии были»[148].

Слыша приближение польских всадников, многие беглецы заползали в кусты и овраги, чтобы избежать смерти от рук неприятеля. Король приказал подбирать и кормить этих голодных; как замечает польский летописец, «они были еще годны, чтобы снова служить дворянству». Из этих же соображений паны желали избежать полного опустошения страны и призывали народ к покорности и умиротворению.

Успокоительные манифесты поляков плохо воспринимались населением. Правда, король велел щадить бежавшее население, но и тут не всегда выходило одинаково: так, например, князь Иеремия перебил под Дубно три тысячи больных, усталых людей, а Калиновский если и щадил беглецов, то приводил их в лагерь на арканах привязанными за шею к седлам.

Даже в этот тяжелый момент украинский народ не склонил головы перед захватчиками. Продвигаясь в глубь страны, польская армия всюду встречала отчаянное сопротивление населения. Лишившаяся войска и вождя, без союзников и без средств, Украина была беззащитна перед нашествием стотысячной польской армии. Казалось, ничто не может спасти ее от нового порабощения. Этого, однако, не случилось: украинский народ вновь проявил свою непреклонную решимость добиться национальной независимости, свое гордое стремление к иной, лучшей жизни.

Основываясь на польском законе, гласившем, что дворянское ополчение обязано сражаться за отечество только в течение двух недель, шляхтичи устами Радзеевского и Дембицкого известили короля, что не намерены итти дальше, желают королю и регулярной армии успеха, а сами возвращаются по домам. Это были шляхтичи, не имевшие владений на Украине и вовсе не собиравшиеся таскать и впредь каштаны из огня для заинтересованных в порабощении Украины магнатов. К тому же их очень беспокоили происходившие в это время в Польше крестьянские волнения. Никакие уговоры не помогли. Пришлось распустить «посполитое рушенье». Дальнейший поход на Украину приняла на себя тридцатитысячная регулярная армия, состоявшая больше чем наполовину из наемной немецкой пехоты.

— Предоставляю славу окончания войны вам, господа, — сказал перед отъездом в Варшаву король гетманам Потоцкому и Калиновскому.

Немецкие наемники и оставшиеся шляхтичи (а также 5 тысяч из «посполитого рушенья», которые подошли уже после Берестечской битвы) двинулись в глубь Украины.

Здесь царила полная растерянность. Жители с надеждой взирали на полковников, но те сами не знали, что делать: у каждого осталось всего по нескольку сот человек, — нельзя же было с такими силами остановить польскую армию. Тогда все мысли обратились к человеку, который в течение последних лет твердой рукой вел корабль между всеми рифами. Он, гетман, батько Хмельницкий, нашел бы выход! Где же он?

В этот момент в городах появились универсалы, подписанные Богданом, с указанием о местопребывании его в Белой Церкви. «Богдан Хмельницкий, гетман, с войском запорожским господам полковникам: белоцерковскому, винницкому, брацлавскому, уманскому и паволоцкому доброго здоровья от господа-бога желаем. Извещаем вас, что по совету с товариством мы решили: немедленно быть наготове и собираться, не откладывая сбора до двух или даже до одной недели; потому приказываем вам стянуть все названные полки к Белой Церкви под начальством белоцерковского полковника, остальные же полки соберутся под моим начальством у Корсуня. Теперь необходимо нам принять предосторожности, дабы враги не захватили нас в разброде по домам…»

Когда Богдан Хмельницкий издавал этот универсал, он находился еще в плену у хана, а на Украине распространялись слухи, что он не вернется: одни говорили, будто он принял исламизм и добровольно едет с Ислам-Гиреем, другие — что его уводят в оковах.

Появление универсала рассеяло эти толки, а вскоре (29 июня) гетман появился лично. Он прибыл в Любартов, а затем в Паволочь, и тут перед ним во всей наготе открылась ужасная истина. Выпуская универсал в Белой Церкви, он считался уже с тем, что поляки одержали победу, но он никак не предполагал действительных масштабов ее. Он предписывал некоторым полкам стянуться к Белой Церкви, остальным к Корсуни, на самом же деле все полки находились в страшном расстройстве.

А тут нагрянула еще одна беда: отряд уманского полковника Глуха прогнал один татарский загон, грабивший украинские села; дело дошло до крупного вооруженного столкновения. В связи с этим Ислам-Гирей прислал резкое письмо, наполненное угрозами.

Было от чего притти в отчаяние. Погибли плоды трехлетней героической борьбы. Опустошенная страна, деморализованное поражением войско, разгуливающие по городам и селам татарские загоны, быстро продвигающаяся сильная польская армия, ни денег, ни союзника… К тому же пустота в личной жизни: жена казнена по его же приказанию, нет в живых некоторых преданных помощников. Трудно придумать более безнадежную ситуацию.