Ирвин Уильям - Дарвин и Гексли

«Происхождение» взвалило на плечи Дарвина двойную задачу: ему предстояло написать книгу и решить проблему. Книгой должен был стать тот самый капитальный труд, кратким изложением которого первоначально мыслилось «Происхождение видов». Проблемой же была, разумеется, эволюция — в частности, такой нерешенный ее аспект, как наследственность, и такой спорный вопрос, как место человека в природе. Невольно чувствуется, что Дарвин со своей придирчивой, щепетильной добросовестностью был немножко сбит с толку сложным характером своей задачи, и иногда ему представлялось, будто написать книгу — почти то же самое, что решить проблему. Должно быть, он не раз чувствовал соблазн принять труд за свершение. В истории духовной жизни Дарвина в позднюю пору присутствует нечто лаокооновское…

Едва закончив «Происхождение», он упрямо засел за свой капитальный труд, но с первых же шагов столкнулся с загадкой наследственности, и нить исследований повела его обратно к тому, чем он занимался давным-давно: к проблеме оплодотворения у растений. Еще летом 1839 года он начал изучать перекрестное опыление цветов насекомыми, исходя из положения о том, что «скрещивание играет важную роль в сохранении постоянства видовых форм». Мало-помалу он сосредоточил свой интерес на орхидеях. Он прочел в «Трудах Линнеевского общества» работу Роберта Броуна и достал по его совету «Das entdeckte Geheimniss der Natur»[143] X. К. Шпренгеля[144].

Очень скоро он отдался орхидеям с той же беззаветной страстью, с какой прежде посвящал себя усоногим рачкам. Сейчас это было менее долгое служение и, наверное, более счастливое, хотя в свое время он таял и млел перед структурными прелестями осклизлого и смрадного рачка точно так же, как ныне — перед яркими красками и прихотливым рисунком цветка орхидеи. И все-таки цветку он отдавал предпочтение.

«Он часто высмеивал тусклую палитру высокого искусства, — пишет его сын, — и сравнивал ее с сочными тонами природы. Я, бывало, любил слушать, как он восторгается красотой цветка: в этом была и своеобразная благодарность самому цветку, и какое-то личное любовное чувство к изящным его линиям и оттенкам. Мне смутно помнится, с какой нежностью дотрагивался он до цветка, который очаровал его».

Как многие люди, не отличающиеся красноречием, Дарвин при разговоре усиленно жестикулировал, «казалось, скорей в помощь самому себе, чем собеседнику». Его сын вспоминает, что, толкуя об оплодотворении орхидей, Дарвин пользовался жестами, как другие — бумагой и карандашом.

Орхидеи оказались таким совершенством, что он даже не смотрел на свои занятия с ними как на серьезную работу. Тратить на них время было сплошным наслаждением.

«Одна лишь добродетель моя удерживает меня от желания исследовать орхидеи и дальше… — писал он Гукеру. — Тем не менее я только что просмотрел перечень, составленный Линдли[145] в „Растительном царстве“, и просто не могу пройти мимо двух-трех красоток из выделенной им огромной группы Arethusae[146], куда входит и ваниль».

И спустя немного: «От близкого знакомства с апостазией надо воздержаться, хотя я много раз кидал на нее в книге Бауера алчные взгляды!»

Но, конечно, ни от изучения ванили, ни от близкого знакомства с апостазией он не удержался, и, конечно, работа, задуманная как статья, постепенно переросла в книгу. Надо сказать, что Чарлзу пришлось делать тут больше открытий, чем он предполагал, ибо, несмотря на превосходные работы Броуна и Шпренгеля, сведения об орхидеях покоились на довольно-таки шаткой основе. Цветы оказывались не совсем такими, как рисовал их великий Бауер. То, что представлялось простым, доказанным, вдруг оборачивалось отчаянно сложным и запутанным. «Если мне не удастся объяснить орхидею Habenaria, вся моя работа пойдет насмарку, — трагически восклицает он в письме к Гукеру. — И зачем только, глупец несчастный, я притронулся к этим орхидеям!» Но проходило время, и, разумеется, каждая разновидность открывала ему свои тайны. И что это были за чудеса приспособления! «Я подробно описал Гексли прорастание пыльников у орхидеи Catasetum», — писал он своему новому знакомому, Т. Фарреру и в ответ получил: «Неужели Вы думаете, что я всему этому поверю?»

Как всегда, у Дарвина не было недостатков в помощниках. Гукер и Линдли присылали редкостные экземпляры орхидей; сыновья ловили по вечерам бабочек-опылительниц, и все кругом следили, какие насекомые садятся на орхидеи. Даже лорд Эйвбери[147] и тот получил указание:

«Обращаюсь к Вам с неотложной просьбой (знаю, как Вы заняты, но не представляю себе, кто еще из натуралистов способен это проделать с должной тщательностью) — выбрать место, где растет обыкновенный луговой клевер (если такое имеется поблизости от Вас), и понаблюдать за медоносными пчелами: может статься (если мы только не опоздали), Вы увидите, как одни сосут сквозь венчик маленького цветочка, а другие — их меньше — у основания цветка сквозь дырочку-прокол в трубке венчика. Вам будет видно только, как пчела зарывается поглубже в соцветие и там копошится. Так вот, если Вы это увидите, ради бога, поймайте мне по нескольку штук тех и других, заспиртуйте и держите врозь».

Увы! На другой же день летели новые каскады извинений и оговорок: «Виноват, тысячу раз виноват. Браните меня, как Вам угодно, только не сердитесь: я совершенно, заблуждался относительно пчел (правда, отчасти это простительно). Как бы хотелось надеяться, что из-за моей дурацкой ошибки Вы не потеряли даром времени. Кляну себя, кляну клевер, кляну пчел».

То и дело на голову ему валились беды, неминуемые в век сомнительной гигиены да еще при многочисленном семействе. Переболев в 1858 году дифтеритом, все время прихварывала его дочь Генриетта, в конце концов ей был предписан теплый климат. Летом 1862 года один из его сыновей заболел скарлатиной. Когда мальчик выздоровел, Дарвин снял дом в Борнмуте, но по дороге туда слегла от скарлатины его жена. «Злосчастное мы семейство, — писал он Аза Грею. — Вот таких и истребляют. В этом тягостном мире нет конца невзгодам». И в другом письме:

«Дети — величайшая в жизни радость, но очень и очень часто — еще большее горе. Человеку науки их заводить нельзя, жену, может быть, тоже; тогда он не будет привязан ни к чему на всем белом свете и сможет (будет ли в силах — это другой вопрос) работать и работать, как одержимый».

Книга «Разные приспособления, при помощи которых орхидеи опыляются насекомыми» вышла в свет в 1862 году. Это работа о тайных пружинах и скрытых ловушках природы. Опыление орхидей — целая мелодрама тончайших ухищрений, которая разыгрывается в микрокосме экзотической красоты. Насекомое привлечено сладостным ароматом. Иногда перед ним открывается дверца со створками-лепестками и тотчас захлопывается за ним. Иногда крутой проход, точно потайная лестница в доме с привидениями, подводит насекомое прямо к тому месту, откуда можно тянуть нектар и одновременно привести в действие всю механику цветка. Когда насекомое коснется клювика цветка, масса пыльцы осыпает его, словно стрелами, или плотно охватывает его хоботок, или, чаще всего, просто выскальзывает из некоего подобия люка и прочно приклеивается к нему при помощи двух липких подушечек. Потом передышка; пока насекомое сосет нектар и затем удаляется, захваченная им подушечка с пыльцой поворачивается на своей ножке таким образом, чтобы непременно соприкоснуться с рыльцем соседнего цветка, когда насекомое сядет на него. Большинство орхидей неизменно опыляется перекрестно и полностью зависит от насекомых. Немногие самоопыляющиеся виды Дарвин относит к дегенеративным.