Николай Попель - В тяжкую пору

Однажды на марше Цинченко увидел в строю девочку с санитарной сумкой. Остановил танк.

- Галка, ты ли это?

- Кому - Галка, а кому - красноармеец Петренко.

- Садись ко мне, Галочка.

Девочка отрицательно покачала головой.

- Нет, дядя Саша... товарищ подполковник, я с бойцами, с мамой...

Раненые лежали в придорожной канаве. Прямой наводкой били немецкие пушки. Татьяна Ивановна и Галя решили перетащить раненых в более укромное место.

Разорвался снаряд, и девочки не стало. Прямое попадание. Мать не успела даже вскрикнуть. Разорвался второй снаряд, и Татьяна Ивановна очнулась лишь на следующее утро. Она лежала в хате на пропитанном кровью сене. От ног волной по всему телу катилась боль. Женщина чуть приподнялась и увидела: правой ноги у нее нет, культя неумело замотана тряпкой, так же неумело перевязана левая нога.

Крестьяне вынесли с поля и укрыли по хатам около сотни раненых. Несколько месяцев прожила Татьяна Ивановна в подполье у крестьянки Варвары Шумейко. Потом стала показываться на людях. Ни фамилии, ни имени ее не знали. Она вязала из мешковины платки, а Варвара обменивала их на продукты. В деревне говорили о ней:

"Це пленна, що хустки плете".

Здесь и нашел свою жену Федор Никонович Петренко, когда наши войска освободили Житомирщину...

Гитлеровцы в те дни не овладели Казатином. Но положение корпуса становилось все более тяжелым. Связь с фронтом все не налаживалась.

Рябышев услышал, что штаб Южного фронта в Винннце. Сам подскочил туда. Заросший, грязный, в рваном засаленном комбинезоне, предстал он перед командующим фронтом генералом Тюленевым. Тот, едва глянув на комкора, смекнул:

- Да он, наверное, голоден, как волк...

То была святая правда. Однако накормить Рябышева оказалось проще, чем ответить на его вопрос. В Виннице тоже не знали, где стоит штаб Юго-Западного фронта. Связались с Москвой и только через Генштаб выяснили: в Святошино.

Посланный в Святошино командир вернулся с приказом: корпусу форсированным маршем, нигде не задерживаясь, следовать к Нежину; оборону у Казатина передать заместителю командующего по бронетанковым войскам генералу Вольскому; штаб фронта передислоцируется в Бровары.

Вскоре подъехал Вольский. В машине, кроме него, находились адъютант и шофер.

- Если это не военная тайна, чем же будете оборону держать? полюбопытствовал Рябышев. Вольский развел руками:

- Не ведаю...

Рябышев оставил с Вольским полк. Через несколько дней полк нагнал корпус, совершавший свой последний переход.

В Нежине Дмитрия Ивановича ожидал новый приказ - корпус расформировывается. На базе управления создавался штаб армии. Из танковых подразделений комплектовалась танковая дивизия. Герасимов с остатками своих полков переходил в другое подчинение.

Было это в конце июля тысяча девятьсот сорок первого года, спустя месяц после того, как фашистские самолеты сбросили на Дрогобыч первые бомбы.

И все-таки мы прорвались

1

Всю ночь просидел я на крутолобом валуне, невесть как и невесть когда скатившемся на дно оврага. Тепло, которое камень скопил за день, уже забрал прохладный вечерний воздух. Теперь камень отдавал мне свой холод. Озноб бил так, что у меня не попадал зуб на зуб.

Понимал: стоит лечь на осоку, и сразу же забудешься. Хорошо было бы ходить. Но ходить я не мог. То ли сказывалась контузия, то ли ушиб где ногу. Ничего не испытывал, пока не опустился на валун. А сел и почувствовал, что правая нога не действует, не подчиняется.

Так и сидел я, опираясь на палку, заставляя себя сосредоточиться и слушать.

Кто-то бормотал во сне, стонали раненые, часовые перебрасывались короткими фразами. То и дело доносится:

- Кто идет?

- Свои.

- Кто свои?..

Это прибывают к нам все новые и новые люди из лесу. Их подводят ко мне. Задаю каждому два-три вопроса и приказываю: отдыхайте.

Лиц не разглядишь. Но по голосам ясно: измученные, едва передвигающие ноги бойцы довольны - нашли своих! Им сейчас не важно, что "свои" не имеют ни боеприпасов, ни продовольствия, ни перевязочных средств, ни связи. Они - среди своих, и это им сегодня дороже всего на свете.

Единственная наша сила - армейский коллектив. Сохранится он - мы еще на что-нибудь годимся, развалится - всем нам конец. Любой ценой, любыми мерами сколотить из остатков подразделений боевую единицу, повинующуюся приказу.

Об этом-то и думаю я всю ночь...

Когда начинает светать (а светает в овраге медленно, неуверенно), возвращаются бойцы, которые ходили в разведку, собирали оружие, разыскивали раненых и блуждающих по лесу. Растут горы оружия, нашего и немецкого. Одних только танковых пулеметов больше полусотни...

А из леса все подходят и подходят те, что отбились вчера. Слышу, как на окрик часового отвечает знакомый голос:

- Я - старший лейтенант Жердев. Спрашиваю у Жердева:

- Что вам известно о Волкове?

- Ничего, товарищ бригадный комиссар.

- А о полковнике Васильеве?

- Тоже ничего...

Сытник и Курепин подошли, когда уже совсем развиднелось. Облизывая языком почерневшие сухие губы, Сытник рассказывает:

- Бачил, как КВ полковника Васильева и полкового комиссара Немцова вырвался вперед, как его окружили фашисты. Может, двадцать танков, может, двадцать пять. Что дальше?.. Сам тут оказался подбитый. Говорил мне один сержант, будто КВ то ли в яму какую, то ли в погреб провалился. Боюсь, правда. Если танк застрял, им спасения не було...

Почти каждый из прибывших о ком-нибудь докладывал: погиб.

Погиб... погиб... погиб... Это слово бьется в мозгу, сковывает волю, силы... Васильев, Немцев, Новиков... Возможно, и все мы уже приговорены, лишь ждем своего часа. Что стоит окружить овраг и передушить нас всех, как слепых котят...

Но разве мы беспомощные котята? Не от наших ли рук загорелись десятки фашистских танков и легли в землю сотни гитлеровцев!

В голову могут приходить всякие мысли, даже самые мрачные и безнадежные. Но об этом никто не должен знать и сам я не смею поддаваться их отупляющему дурману. Мы не котята, мы - люди, советские люди.

Главное, чтобы день, который занимается, не прошел понапрасну, чтобы каждый почувствовал: он несет службу.

Усилили охранение, у дороги на Белогрудку встал замаскированный танк.

Внизу, в овраге, началась работа. Прежде всего сделать волокуши, носилки, свить веревки. Все это из того, что предоставила в наше распоряжение природа.

Надо разбить людей на взводы и роты. Положение у нас особое, исключительное, и я решаю: пусть в ротах будут не политруки, а комиссары. Ими становятся Белевитнев, Сеник, Глуховский. Комиссаром одного из батальонов назначаю строевого командира Корнеева. Он в последнем бою действовал в качестве политрука.