Михаил Пришвин - Дневники 1928-1929

Я стал протестовать, говорил, что это многие опровергают, это предрассудок. Тогда многие в трактире стали защищать Гашина, ссылаясь на то, что это постоянно бывает у домашних уток. Я не стал спорить, а Гашин поднял голову.

Прошел месяц. Началась охота на уток. Охотники в трактире говорили о слабом перелете, потому будто бы, что весна запоздала и не вся утка на крыле.

— Я знаю почему, — моргнул мне Гашин.

— Почему же?

— Я вам говорил: потому что отменили весеннюю охоту.

Я ничего не понимал. Он мне пояснил:

— Я же вам сказывал: весной бьют селезней, а как их не было, то они били уток, потому и уток теперь меньше.

Я не мог удержаться от смеха. Ободренный тогда в трактире сочувствием, он на своем успехе теперь создал целую теорию. Но он слишком увлекся, этому уже никто не поверил и все стали смеяться над теоретиком.

Окорок. Продолжение рассказа «Кость» (о Ромке).

Через некоторое время оказалось, я не все сказал о чувстве собственности у собак. Случилось, у нас в береженом окороке завелись маленькие белые черви. У хозяев это не значит, <что> ветчина вконец испортилась. Места поражения очищают ножом, а окорок вывешивают на ветер и солнце. Так приготовляется знаменитая вестфальская ветчина. Так мы повесили ветчину в саду, а собак независимо от этого хозяйственного дела выпустили побегать. Ромка стал носиться, а Кента, потянув нос, повела по ветчине и, обнюхав воздух, легла под деревом, на котором висел окорок. Через некоторое время прибежал Ромка и, учуяв ветчину, попробовал лапиться на дерево. Тогда Кента вскочила и вмиг прокусила ему губу. Он с визгом убежал, а она легла на свое место. Сосед подошел к забору, она бросилась с лаем. Сосед отошел, она легла. На другой день развесили у нас в саду белье для просушки. Опасное дело, приходится то и дело выбегать из дома и посматривать. Вдруг мне мелькнула мысль. Я принес окорок, подвесил его на веревке рядом с бельем, и Кента сейчас же взялась стеречь и белье и окорок. Она служила бескорыстно. Ее злобное личное чувство собственности обернулось для нас благодетельной силой.

6 Августа. Со вчерашнего вседневного и потом всенощного дождь продолжался до утра. Громкоговоритель не смолкал.

— В этом доме нет хозяйской струны (руки). Все избалованы, все надеются на «барина» и каждый ведет свою отдельную линию: дурачок свою, бабушка свою (взять свою часть и уйти к дочери), Нюша тоже года два-четыре поживет и потребует свою часть по-новому женскому праву. А дочери бабушки тоже не дремлют. Из Мергусова наезжают с оравой детей. Бабушка им блины. Да притаит яиц, масла. Несколько раз накрыли. И вот бабушка теперь ходит виноватая, ей голосу нет. Другая дочь в Заболотье сманивает мать к себе, говорит: «мы похороним». Той, конечно, расчет: бабушка принесет свою часть, а потом ведь и нянька, детей куча, нянька необходима, а ведь нянька теперь 7 рублей!

К рассказу «Окорок». Семен Парфеныч из Смычки № 13, он знакомый человек, ходит к нам когда замок починить, когда петли на дверях поправить, понимает в мебели, может оклеивать квартиры, клопов и блох истребляет со всеми зародышами, выпить не дурак и, выпивши, не дурит, а становится даже умней и разговорчивей. Увидев червей в окорочке, мы позвали Семена Парфеныча. Он взял ножик, вычистил пораженные места, а окорок подвесил в саду на дереве под солнце и на ветер.

— Не сомневайтесь, — сказал Семен Парфеныч, — самая лучшая вестфальская ветчина приготовляется всегда таким способом.

— С червями? — удивился я.

Он моргнул нам, оглянулся на близкий забор соседа и указал в противоположную сторону, где была лавочка. Мы поняли, что Семен Парфеныч выпивши и желает поговорить по душам.

А между тем собака моя Кента, гуляя по саду, учуяла окорок на дереве. Долго смотрела наверх, потом что-то решила про себя и улеглась прочно под этим деревом. Другая собака, ее дочь Нерль, бегала просто, не имея никакого подозрения насчет окорока.

Мы сели на лавочку. Семен Парфеныч сказал вполголоса:

— Вы на червей жалуетесь, как им при нынешней власти не быть. Ведь червяк сам по себе не виноват, он тоже кушать хочет, виноват хозяин.

Надоела мне эта вековечная мужицкая журьба. Я сказал:

— А кто в кооперативе теперь, все больше мужики. Вы же сами из крестьян?

— Извините, — обиделся Семен Парфеныч, — я из мещан. А это вы совершенно верно заметили, что все из мужиков, вот вся и беда: известно, какая крестьянская жизнь, лук и квас, а тут вот лежит ветчина.

Я запротестовал, указал на хорошие стороны нашего времени. Семен Парфеныч ответил:

— Извините, Михаил Михайлович, я не о хороших сторонах веду речь, мы же начали о червях, откуда черви берутся. Вот в нашей жизни никто не замечает, кроме нас, специалистов, что блох везде за последние годы стало меньше. Вы на это не обратили внимания?

Я был поражен. Довольно давно я занимаюсь собаками и в прежнее время каждое лето боролся с блохами. А в последние годы действительно блох не было. Но самое удивительное было, я тем был поражен, что не заметил даже этого чрезвычайно важного для моих потомственных собак явления. Я воскликнул:

— Но ведь это ценное открытие, как же я это не заметил. Вот удивительно!

— Не удивляйтесь, — ответил Семен Парфеныч, — хорошего мы никогда не замечаем. А вот наверно вы заметили избыточное размножение клопов в последние годы.

Это я знал.

— Вот почему, — продолжал Семен Парфеныч, — и я тоже обращаю внимание на дурные стороны кооператива, потому что человек, и особенно необразованный человек, мужик, по природе своей хищник, а между тем поставлен у самого продукта.

Семен Парфеныч остановился, потому что Кента зарычала, почуяв, вероятно, приближение соседа к забору. Мне показалось это странным: Кента охотничья собака, во избежание неприятностей так дрессирована, что на людей не рычит. Что бы это значило?

Разгадка этого странного явления явилась в следующее мгновение. Семен Парфеныч не успел и рта открыть. Нерль соскучилась по матери и побежала к ней, но как только она к ней подошла на пять шагов, Кента бросилась и укусила ее. С визгом Нерль прибежала ко мне, а Кента вернулась и легла под деревом с окороком. Я понял все. Если дать Кенте пищи больше того, что она может съесть, то она лежит у остатков и никого к ним не пускает, слегка рычит даже на меня: это ее неприкосновенная собственность. Но окорок висел высоко, это не ее собственность, но все равно, раз это ей недоступно, а окорок от этого не переменил своих качеств, и притом он хозяйский окорок, от хозяина, глядишь, и тебе перепадет, то она стала оберегать хозяйскую собственность как свою.