Николай Почивалин - Роман по заказу

— Вы о бесконечно малых величинах представление имеете? — спрашивает он.

— Весьма смутное, Леонид Иванович, — признаюсь я. — Отношения мои с математикой всегда были взаимно прохладными. А что?

— Да так, похвастать хотел. В журнале «Математика в школе» напечатали мою статейку. Как раз на эту тему. Некоторые размышления об извлечении квадратного корня из минус единицы.

Знак квадратного корня знаю давно — примерно такой же рогулькой обозначаю в рукописях вставки; отважусь извлечь корень из простейших четных чисел порядка — четыре, шесть, десять, абстрактная же минус единица — даже безо всяких манипуляций с ней — кажется мне не только лишенной смысла, но и несколько подозрительной. Зато понимаю, что такое — напечатали, важен сам факт, приношу Леониду Ивановичу искренние поздравления, заодно осведомляюсь, не прямой ли это путь к диссертации?

— Нет, просто упражнение на досуге. Аспирантуру, как вы знаете, проходил я в ресторанчике «Тихий Джимм». Кандидат наук почти в шестьдесят лет — это не звезда на научном небосклоне. — Леонид Иванович беспечально пожимает плечами, из-под широкого соломенного брыля светло-ореховые глаза посматривают иронически. — А мне все-таки объясните, человеку неосведомленному. Если математик знает, любит литературу — это в порядке вещей. Разносторонность! Но чтобы литератор мало-мальски прилично знал математику — пардон! Почему? Хотя, казалось бы, им-то и знать — даже в профессиональном отношении полезно. Четкие логические построения, ничего лишнего. Один, наверно, Пушкин математике не отказывал.

— В таком случае и математикам полезно стихи писать, — обороняюсь я.

— Да сколько угодно, — парирует Козин. — Доктора сочиняют, академики. Хуже того — публикуют!..

Перешучиваясь, входим в жаркую разморенную рощу — немного березы, осина и, под уклон, старые прибрежные осокори; по крутой тропке спускаемся к воде — зажатая узкими берегами, зеленовато-синяя Загоровка здесь выглядит солидно. На ходу скинув брыль, рубаху и сандалеты, Леонид Иванович отрывает руками в сыром темнеющем песке углубление, ставит в него бутыль с квасом.

— Ничего местечко, а?.. Это его Сергей приглядел, после войны уж. Вообще-то у нас купаются прямо в Загорове, у моста. А он сюда ходил: стеснялся там раздеваться — шрамы показывать. Нелепо: чаще всего стесняются того, чем гордиться нужно. И — наоборот, что еще нелепей…

Течение сильное, упругое, норовит мягко свалить с ног, и лишь сквозящая быстрина эта и создает какое-то подобие прохлады: вода лишку теплая; некоторую свежесть испытываешь, когда выходишь — пока не обсох. Леонид Иванович блаженно жмурится.

— Плавать уж перестал — позвонок стронут, мешает… Сергей последние годы тоже почти не плавал. А ведь какой пловец прежде был! Два осколка в нем сидело, тут и тут. — Козин показывает пониже левого соска, шлепает ладонью по правому бедру. — Пока помоложе — ничего, к старости все сказывается. Так же вот — зайдем, как моржи, и стоим. В будние дни, конечно, не удавалось — по воскресеньям иногда.

— Леонид Иванович, кстати. Мне говорили, что приходил он к подъему, уходил после отбоя. Да еще в выходные заходил. Что это — необходимость? Или — не полагался на своих работников, привык все сам?

— Все что угодно — кроме последнего. Необходимость была — внутренняя. Людям он доверял полностью, никогда не подменял их — никакой мелочной опеки, как говорится. Я ведь этим тоже интересовался — сам у него расспрашивал. Дословно его ответов не помню, конечно, а за смысл — ручаюсь. Потому, что не единожды возвращался к ним, в мыслях… А рассуждал он примерно таким образом. Постулат первый, формальный. Рабочий день у него, как у директора, ненормированный — теоретически это означало, что он мог уйти, отлучиться в любое время. Чем, разумеется, не пользовался. Постулат второй и главный, как в истории геометрии — пятый. Если работаешь по призванию, если работа становится естественным состоянием — таким же, как отдых, еда, сон, — то кто сказал, что двенадцать часов — много и к чему тогда вообще часы считать?.. Наконец, третий и последний постулат: нет же ничего интересней, заманчивей, увлекательней, чем растить, формировать молодого человека. Он, знаете, смеялся: «Леня, Леня, — это я дома могу уставать, а не тут. Понимаешь, не устает же человек — дышать?..»

— Обычно такие постулаты, особенно практическое осуществление их не очень благожелательно встречаются домашними, — смеюсь я и делаю в памяти отметку: посмотреть, что это за геометрический пятый постулат…

— Да нет, жили они довольно дружно. — Чуть поразмыслив, проверив, Козин уточняет: — Может быть — с некоторым покровительственным отношением к нему. Как к большому ребенку, с причудами.

— По вечному парадоксу — меньше всего человека знают самые близкие?

— Может, и так, — неопределенно или уклончиво отвечает Козин. — Не берусь судить…

Отбрасываемая ближней ветлой тень, в которой мы укрываемся и потягиваем тепловатый квас, становится все короче; всякий раз, когда солнце добирается до колен и вот-вот коснется носа, пятимся — как раки — вверх по пригорку, волоча следом ополовиненную бутыль, папиросы, спички. Трава даже здесь, неподалеку от воды и деревьев, сухая, ломкая и при подобном передвижении чувствительно колется, царапается. Пощупав высохшие трусы, Леонид Иванович предлагает:

— Ну, что ж, опять полезем?

— Давайте.

Квас снова помещается в импровизированный холодильник, не заслуживающий, впрочем, знака качества; отыскав самое глубокое место — почти по горло, Козин окунается с головой, шумно отфыркивается:

— Теперь уж точно знаю, от кого человек произошел. От бегемота.

Для того чтобы удержаться на быстрине, приходится стоять, подавшись вперед и закидывая, как вплавь, руки, — течение обтекает их, стучится, булькая, под мышками; если еще к этому прикрыть глаза, возникает ощущение невесомости, полета… Плещемся в этот раз долго, сосредоточенно молча, и молчание — как с самого начала повелось у нас — не тяготит, не разъединяет. Тишина такая, что в ней, кажется, различаешь звуки, которые и слышать-то не дано: шуршание в узких берегах быстрой воды, легкий хруст опавшего с ветки листа, шелест голубых стрекозьих крыл — крохотного гидросамолетика, что сию минуту опустился на золотисто-зеленую морскую гладь Загоровки и взмыл снова…

Все-таки больше всего я благодарен Козину за то, что он никогда не забывает, чего от него ждут. Выйдя на берег, он плюхается рядом, закуривает и говорит так, будто разговор и не прерывался; попутно — кажется мне — иносказательно объясняя и то, почему не захотел рассказывать о семейной жизни Орлова.