Владимир Кравченко - Через три океана

- Это ничефо! Это пустяки!

Отогрелся, пошел обратно. Присев на каком-то тычке, попробовал и я погрызть корочку черного хлеба. Но не лез кусок в горло. Многих, надышавшихся газами, тошнило и рвало.

Вспомнив о своем питомце, я спустился в машинное отделение, крикнул через горловину. Вынесли моего зеленого дурня. Он от радости совсем обалдел, лезет ко мне, хлопает крыльями, кричит. Наскоро я накормил его. Затем беднягу пришлось обратно засадить в маленькую клеточку и сдать машинисту. В машине хорошо, тепло.

Пришло несколько человек легко раненных. Говорят, "Суворова", "Александра III" уже и не видать. Командование передано адмиралу Небогатову, но никаких сигналов он не поднимает. Немного спустя, пришла весь о гибели "Бородино". После этого, я думаю, у самых ярых оптимистов исчезла всякая надежда на благоприятный исход. Мы стояли молча...

- Что же, Ваше Высокоблагородие, видно, и в самом деле скоро и наш черед, - сказал вслух фельдшер Уллас.

На этот раз опровержений у меня не нашлось. Кто-то сказали:

- Миноносцы!

- Сколько их?

Один говорит: "Девять", - другой: "Девятнадцать".

- Уллас, пойдите, взгляните.

Уллас вернулся и рукой махнул.

- Какое девятнадцать, конца не видать; как грачи чернеют.

Я сказал людям санитарного отряда, чтобы в случае гибели судна они не производили суматохи, а кидались бы каждый к своей койке. Каждый наметил себе то, что он возьмет. Далее наступила тишина. Разговоры смолкли.

Тускло горели фонари. Из шпилевого отделения тянула струя свежего воздуха, стало еще холоднее. Слышались чьи-то выстрелы, не наши. Крейсер заворачивал полный ход, весь дрожал, пружинил; на перевязочном пункте возникало ощущение, точно добрый конь несет тебя галопом.

Что творилось наверху, никто не мог сказать. Оставаться так без дела было тоскливо. Спотыкаясь и падая в воде, я прошел по погруженной во тьму батарейной палубе, осветил ручным электрическим фонарем раненых, взял кое-кого на операционный стол. Стали приходить сверху раненые, в течение дня остававшиеся в строю без перевязки, либо те, у которых повязки промокли. Новых ранений уже не было. Работа на перевязочном пункте стала продолжаться своим чередом и отвлекала от грустных мыслей. Время от времени я посылал наверх узнавать, в чем дело. Никто ничего не понимал. Не то мы в темноте отбились в сторону и хотим присоединиться к эскадре, не то прорываемся во Владивосток. Кругом во тьме миноносцы, а стрелять по ним не приказано. Броненосцы наши еще ведут бой. Крейсер между тем то замедлял ход, переставал пружинить, то снова быстро несся куда-то во тьму.

Часам к двенадцати стали появляться на перевязку раненные офицеры: старший артиллерист Лосев, старший минный офицер Старк, прапорщик Берг (последние двое, в особенности Берг, были славно изрешечены мелкими осколками, но отделались счастливо) и, наконец, тяжело раненный в бок и потерявший массу крови, лейтенант князь Путятин, все время остававшийся в строю. Кто-то наверху перевязал его повязкой из индивидуального пакета, но она и весь китель жестоко промокли. Сняв повязку и увидав рану и огромную кровяную опухоль (гематому) в правом боку, я всплеснул руками и не удержался, расцеловал князиньку.

Офицеры сообщили мне, что мы сейчас идем с потушенными огнями, кажется, на SW, но часто меняем направление на обратное. Намерение адмирала, по-видимому, самостоятельно прорваться во Владивосток. С правой стороны сейчас видны пять точно преследующих нас крейсеров. На трубе у нас горит какой-то факел, который никак не могут затушить. В темноте наскакивали отряды миноносцев, которые выпустили по "Авроре" около 17 мин, но безрезультатно. Днем нас разделывали не то десять, не то одиннадцать неприятельских крейсеров. Мысль о нейтральных портах никому, разумеется, и в голову не приходила. Думали, что адмирал оставил попытки прорваться восточным проливом и намерен сделать это западным.

Те, кого я видел, были смертельно утомлены, так что было не до разговоров. Я решил воспользоваться наступившей относительной тишиной и приказал своему отряду прикрыть инструменты и прилечь отдохнуть. Не прошло минуты, как мой незаменимый помощник, старший фельдшер Уллас, свалившись тут же, близ операционного стола, в самой неудобной позе, уже храпел вовсю. Недалеко от него среди груды матросских тел, раскинувшихся в самых разнообразных позах, виднелась фигура батюшки, прикорнувшего в уголке. В одной из кают на голой палубе лежал раненный князь Путятин.

Нашел и я себе свободное и сухое местечко и знатно развалился на палубе, прикрывшись чем-то. Подушка поминутно выползала из-под головы, благодаря крену, который все увеличивался. Это наводило на грустные размышления: вспоминались броненосцы. Не хватало воздуху, душил кашель; грудь была точно обожжена (действие ядовитых газов). Кровь из носу не переставала идти.

Несколько времени спустя за мной явился Уллас. Раненому Нетесу было худо. Я прошел по тускло освещенным палубам. В кают-компании на узком кожаном диване, подставив стул, примостились сразу три офицера: Бертенсон, Терентьев и Дорн, тесно прижавшись друг к другу. Думаю, никогда они не забудут этого братского сна. На палубе прилечь было негде - гуляла вода. Какие-то сонные фигуры продолжали что-то делать в кают-компании; кажется, выкачивали воду.

В соседнем офицерском отделении лежали груды тел; часть их была завернута в брезент - это убитые, но тут же рядом примостились и живые и, положа к ним голову на грудь, храпели, поминутно вздрагивая и бормоча что-то во сне.

Среди них, у денежного сундука, возвышалась меланхолическая безмолвная фигура, видимо, заморенного до последней степени часового, опиравшегося на штык. Нетес лежал внизу в механической мастерской. Раненный в полость живота, он умирал от внутреннего кровотечения. Помочь ему было нельзя. Вернулся обратно. Улегся. В четырех часа пришел лейтенант Старк, сменившийся с вахты, продрогший, иззябший. Он молча устроился рядом на палубе, покрылся мокрым клеенчатым дождевиком - ничего другого не было. Оба мы ворочались с боку на бок, делая вид, что спим. Скоро снова явился Уллас: умирал раненный Вернер (сквозная рана черепа). Увы, я знал, что у меня есть еще три таких верных кандидата на тот свет, страдания которых я только и мог время от времени облегчать морфием.

Глава LXXII.

Переход до Манилы

15 мая. В течение всей ночи продолжалась деятельная заделка пробоин. С двух часов ночи "Олег" уменьшил ход до 12 узлов, с шести часов - до 10 узлов, все еще держа курс на SW 45° - 50°. Забрезжил рассвет. Не сомкнув глаз ни на минуту, я вышел наверх. Солнце еще не взошло. Стояла прекрасная погода. Волнение за ночь стихло. Горизонт совершенно очистился.