Геннадий Горелик - Матвей Петрович Бронштейн

«Заметим, что общие свойства вероятности расщепления в единицу времени, выведенные выше с помощью принципа относительности, остаются справедливыми и в том случае, если в числе частей, на которые распадается фотон, имеются не только кванты света, но и гравитационные кванты. (Такие расщепления, разумеется, нисколько не противоречат законам сохранения.) В настоящее время не существует удовлетворительной теории взаимодействия между светом и тяготением. Возможно, что будущая квантовая «единая теория поля» должна будет рассмотреть и такие превращения (полные или частичные) квантов электромагнитного поля в гравитационные кванты. «Nature seems to be delighted with transmutations» (Исаак Ньютон. «Оптика», вопрос 30)» [35, с. 290].

Трансмутации с участием гравитонов, о которых здесь говорится, привлекали внимание спустя 10— 30 лет в рамках квантовой гравидинамики, но, несомненно, более важную роль им предстоит сыграть во псе еще будущей «квантовой единой теории поля».

Глава 6. Стиль творческой личности

6.1. Мировосприятие

В конце предыдущей главы приведен абзац из статьи Бронштейна в ЖЭТФе. Трудно не заметить слов, написанных за два века до открытия красного смещения и позитронов. Что это? Желание щегольнуть эрудицией? Надеемся, у читателя такое предположение не возникает. Если же кто-то, знакомый с бесстрастным, сухим языком ЖЭТФа, заподозрит нечто подобное, советуем ему прочитать статью Бронштейна и убедиться: написана она во всех других отношениях совершенно «по делу».

Что же означает древняя цитата в статье на вакуумно-космологическую тему? В ссылке на Ньютона проявилось авторское мировосприятие. Для Бронштейна физика не игра с заданными правилами, а то, что выросло из размышлений Ньютона и других естествоиспытателей прошлого. Он ощущал связь позитронов и космологии с атомами и механикой Ньютона, связь, представляющую собой цепь заблуждений и прозрений, опытов и теорий. Эта цепь, быть может, иногда мешает быстрому движению корабля науки, но зато обеспечивает безопасность в штормы.

Уже 23-летний Бронштейн пишет в популярной брошюре: «Мир оказался еще более простым, чем думали древние греки, по мнению которых все тела природы состояли из четырех элементов — земли, воды, воздуха и огня. Протоны и электроны в настоящее время считаются (надолго ли?) последними элементами, образующими материальные тела» [63, с. 58]. Слова «древние греки» и «надолго ли?» ясно показывают, что для автора настоящее органически связано с прошлым и будущим.

В книге «Атомы, электроны, ядра» по поводу рождения и аннигиляции электрон-позитронной пары М. П. приводит «одно пророческое место в "Оптике" Исаака Ньютона, написанной больше двухсот лет тому назад. Ньютон говорит: «"Природа любит превращения. Среди разнообразных и многочисленных превращений, которые она делает, почему бы ей не превращать тела в свет и свет в тела?"... Так, через два века с лишним сбылась гениальная фантазия Ньютона» (судя по расхождению с вавиловским переводом 1927 г., М. П. читал Ньютона в подлиннике). А в научной статье 1929 г. о циркуляции атмосферы есть такая ссылка: «...как отметил еще Галилей в "Разговорах о двух важнейших системах" (в беседе коперниканца Сальвиати и аристотелианца Симпличио о причине пассатных ветров)...».

Физику Бронштейн воспринимал и как гуманитарную науку, поскольку ее делают люди. Подлинному профессионалу, получающему радость от своей работы, ему все же было тесно и рамках одной лишь своей профессии.

Слово «игра», употребленное по отношению к физике, вполне выражает точку зрения, бытующую среди профессионалов. Это слово давно уже обрело серьезные значения: в психологии, в педагогике, в культурологии. Тот, кто наблюдал, как самозабвенно погружается в игру ребенок, легко себе представит и физика-теоретика, отдающегося игре с формулами и понятиями. Швейцарский писатель Г. Гессе в книге «Игра в бисер» придумал целую страну — Касталию, для жителей которой главное дело — освоение духовной культуры. Высшей формой их жизни была Игра, для которой годились все результаты духовного развития человечества — от японского стихосложения и прелюдий Баха до астрофизики и теории чисел.

Гессе явно преуменьшил расстояние, разделяющее точные и неточные части культуры. И хотя действие своего романа он отнес в далекое будущее, ему не удалось сколь-нибудъ конкретно описать достигавшийся в Игре синтез или хотя бы глубокое взаимодействие «физики и лирики». Отсюда следует, что сам автор вряд ли мог участвовать в придуманной им Игре.

«Физики стремятся сложные вещи объяснять просто, поэты — наоборот — простые вещи объясняют очень сложно»,—такую формулировку мог предложить только физик. Но физик Бронштейн вряд ли считал эту шутку очень удачной. Он бы, конечно, не отрицал противоположность физики и поэзии, но, вероятно, назвал бы эти и противоположности взаимно дополнительными[59]. Разделение наук на естественные, неестественные, сверхъестественные и противоестественные тоже придумал физик. Бронштейн наверняка нашел бы добрые слова в защиту наук «неестественных», т. е. гуманитарных, хотя обе классификации предание приписывает Ландау, в чьих устах эти формулировки звучали часто. Слово «филология» в тех же устах было ругательством, хотя и не крепким. В физической дискуссии и Бронштейн мог так сказануть, но к собственно филологии относился уважительно.

В его окружении знать наизусть много стихов было делом обычным, но М. П. в этом отношении заметно выделялся (вспомним рассказ Е. Н. Канегиссер о знакомстве с ним). И, что еще важнее, стихи хранились у него не только в памяти, но и в душе: стихи русских классиков (на конференцию 1934 г. в Харькове он приехал с томиком «Евгения Онегина»), великая русская поэзия нашего века, поэзия, порожденная другими культурами. В надписях на оттисках статей М. П., сохранившихся у его друга — ленинградского филолога С. А. Рейсера, есть стихи Шиллера: «Elisabeth / War deine erste Liebe; deine zweite / Sei Spanien!», английского поэта XIX в. О'Шонесси: «We are the music-makers / And we are the dreamers of dreams / Wandering by the lone sea-breakers / And sitting by desolate streams. / / World-losers and world-forsakers / On whom the pale moon gleams / Yet we are the movers and shakers / Of the world for ever, it seems» (маленькая неточность цитаты свидетельствует о том, что писалось это по памяти).

Знание нескольких языков в среде физиков сейчас встретишь довольно редко, в частности, потому, что для работы хватает одного английского. В 30-е годы физика была многоязычней, но и тогда знания Матвея Петровича намного превосходили прикладные цели. Он свободно владел тремя «основными» языками, под его редакцией вышли книги, переведенные с английского, немецкого и французского. Неизгладимое впечатление на окружающих производили его свободные переходы и переводы с одного языка на другой во время конференций. С юных лет он любил украинский язык. Мог сочинить стихотворение на латыни. В свое удовольствие изучал грузинский, испанский[60], древнееврейский, турецкий, японский. Как видим, он не искал легких приобретений и уходил от индоевропейской семьи в совсем иные языковые миры.