Вилли Биркемайер - Оазис человечности 7280/1. Воспоминания немецкого военнопленного

Владимир Васильевич все это знает, но повторяет свое: «Пленные должны работать, а не болтать про модели». И Карл Гейнц уже не решается к нему обращаться, а русскому бригадиру Володе дело есть только до бутылки. А каждому пленному он бы с удовольствием дал под зад…

Что ж, значит, вперед — прямо в пасть льва. Как и вчера, Natschalnik отсутствует. Его секретарь, молодая запуганная женщина, не советует мне искать его там, где он был вчера: «Лучше, приходите через час, я попробую найти его по телефону».

«Знаешь, что? — говорю я Карлу Гейнцу. — Пойду-ка я в мартеновский цех к Ивану Федоровичу. Он хороший, может быть, он поможет нам». Карл Гейнц только качает головой: «А с нашим — ничего не добьешься». И я отправляюсь за добрым советом к Ивану Федоровичу, благо мартеновский отсюда недалеко. Только вошел в цех, как мне навстречу Иван. «Gdje ty tak dolgo byl? — спрашивает он сразу и обнимает меня своими медвежьими ручищами. — Пошли ко мне».

По дороге я рассказал Ивану про трудности с Владимиром Васильевичем. Иван зовет меня с собой в кабинет и бормочет, что «этот сукин сын» допьется когда-нибудь до ручки. Секретарша Лидия, добрый ангел Ивана Федоровича, доложила, кто ему за это время звонил. А Иван берется сразу за телефон и пробует найти где-нибудь Владимира Васильевича. С третьего или четвертого раза это ему удается, и они договариваются — через 15 минут у того в кабинете. И мы сразу отправляемся туда — я хочу успеть показать Ивану до их разговора кучу дефектных моделей, на которых пленные рабочие «должны изготовлять» пригодные литейные формы. И оттуда — в кабинет начальника цеха. И Карла Гейнца, который боится, что Владимир Васильевич вышвырнет нас вон, как только увидит, что мы привели «постороннего, тоже, разумеется, берем с собой.

Но все происходит не так. Начальник цеха даже подал нам руку, это он вообще в первый раз поздоровался с Карлом Гейнцем с тех пор, как тот у него работает! А Иван Федорович начинает излагать дело, очень осторожно. Сначала рассказывает, как хорошо работают у него Plenny. Потом про меня — какое это важное дело: распределить людей, чтобы хорошо организовать работу. Упоминает, что я не раз приходил к нему за советом, вот и теперь…

И тут Владимир Васильевич разражается бранью: столяры в модельном отделении работают плохо, месяцами приходится иметь дело со старыми, а то и совсем негодными моделями. А в негодных формах невозможно изготовить хорошие отливки! Тут я пробую вставить, что раз они в таких условиях выполнить нормы не могут, то и не получают дополнительных 200 граммов хлеба…

Удивительное дело — Владимир Васильевич отвечает, что и ему это не нравится. «Но если мой цех план не выполняет, то хлебную норму срезают без меня, автоматически. Что же я могу поделать?» — «Очень просто, — отвечает Иван. — Достань пригодные модели, и у тебя не будет хлопот с пленными».

Тут Владимир Васильевич стал ругать заводоуправление, но пообещал, что дополнительного пайка, во всяком случае, добьется, мол, в этом можете быть уверены. И вот разговор, от которого мы с Карлом Гейнцем хорошего не ждали, благополучно заканчивается с водкой — чтоб скрепить, как полагается, договоренность. Когда Владимир хочет налить нам с Карлом Гейнцем по второй, мы благодарим и отказываемся. А он даже просит Карла Гейнца докладывать сразу ему, если что не так. А секретарь всегда знает, где его найти, «спросите ее — и все будет в порядке!». И прощается с нами за руку, а Иван Федорович остается у него. Может быть, они хотели еще что-то обсудить. А может, просто допить бутылку.

Карл Гейнц был так удивлен всем происходившим в кабинете начальника цеха, что не произнес за все 20 минут ни слова. И чайный стакан водки под конец — впервые за все пять лет плена! Он поблагодарил и пошел к своим людям — поскорее сообщить им хорошую весть. А я отправился в медпункт — вдруг Нина еще не ушла? И верно — они там пьют чай… И еще тем временем Нина вот что надумала: предупреждать друг друга через Макса и Людмилу, если что-то меняется и следующую встречу надо переносить. Если, например, я не приеду на завод, Аля не может нас принять или Нину послали в другую смену.

Мы нежно прощаемся, Нина еще раз обнимает меня и целует, и я — бегом на станцию, на «поезд домой», в лагерь.

Макс сегодня задержался в кузнице, я сходил за ужином и подсел к нашему дирижеру Манфреду. И вот что от него услышал: «Опять будут отправлять домой — человек двести или триста. Но наверное, только больных и немощных. Нам туда не попасть, мы ведь — «постоянный состав». А я и не знаю, — грустно говорит Манфред, — куда мне ехать, вестей из дому я так и не получал. Если это верно, что вся Силезия отошла теперь к Польше, то и ждать нечего, письма ни туда, ни оттуда не приходят…»

Может быть, ему ехать с Максом в Дюссельдорф и оттуда уже искать свою семью? Может быть, поляки вообще всех немцев из Силезии выгнали? Ведь все, что мы знаем теперь о Германии, это из Восточной Германии. И немецкие газеты, которые иногда бывают в лагере, только оттуда. А Макс уже не раз говорил, что они врут почем зря…

Вот и в письмах, которые я получаю из дому, никогда нет ничего о политике, но я могу, читая между строк, понять из них, что наша семья снова живет хорошо. У них большая квартира. Отец снова работает по специальности, на шахте в Эссене, брат Фриц работает пекарем, а мама ведет домашнее хозяйство.

Конечно, я тоже хочу вырваться из плена, я тоже хочу домой. Но с тех пор, как я познакомился с Ниной, нашел мою первую большую любовь, меня уже не так тянет домой. Я хочу сначала узнать, будет ли освобождение из плена означать и полный отказ от Нины. А пока я здесь и вовсю наслаждаюсь нашей любовью.

ПОДГОТОВКА К ОСВОБОЖДЕНИЮ

Кончается февраль, снегопада давно уже не было, мороз небольшой, но по-прежнему дует обжигающий ветер. Через две недели мне исполнится 21 год, полное совершеннолетие. Но в наших отношениях с Максом ничего не изменится, зачем это нам. Как бы я хотел сделать ему что-нибудь особенно приятное!

Сегодня весь наш отдел остается в лагере — совещание у Зо-укопа, немецкого коменданта. Оно назначено в большом зале, присутствуют два русских офицера, значит, какое-то серьезное дело. И действительно, Макс Зоукоп начинает с сообщения, что на этой неделе 300 человек будут освобождены и поедут домой — те, кто болеет или ослаб и не справляется с работой на заводе. Завтра и послезавтра будет медицинское обследование для всех бригад, мы должны там присутствовать и вести свой протокол, чтобы распределять рабочих по цехам с учетом выбывающих. Значит, на мне механический и литейный цехи, электростанция, силикатный и мартеновский цехи. И еще нам поручают договориться с бригадирами, чтобы не отпустили сразу всех специалистов.