Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла
Над поверхностью забвенья
Долго ль мне ещё пропрыгать,
Словно «блинчик» по реке?
Апрель 1986
* * *
Всё ближе край, всё глубже узнаю
О старости, о тщетности, о боли…
Бесцельно пресмыкание в юдоли,
Безумен эквилибр по острию.
Земля моя – в разврате и разбое.
Прости, Господь, я больше не пою.
Но прежде, чем совсем к Тебе приду,
Подай напиться из Твоей ладони
Той горькой влаги, что текла в Кедроне
В ту ночь ниссана, в том сыром саду,
Где страшный текст Своей финальной роли
В кровавом Ты разучивал поту.
Взгляни: опять сожжён Ершалаим,
Где был поток – там солоно и сухо.
Но всё-таки Ты преклоняешь ухо
К рифмованным стенаниям моим.
Ты Сам лукавый разум изменил,
Обогатив созвучьями простыми,
И вот теперь молюсь среди пустыни,
И шёпот этот сотрясает мир.
1987
Андрей Козырев. В городе уснувших мастеров
© Андрей Козырев, 2023
Существуют личности, которые становятся знаковыми для определённого времени и места. В конце 1980-х – начале 1990-х годов одной из таких фигур для России был поэт, философ и общественный деятель Олег Чертов. При жизни практически не публиковавший своих стихов, но заслуживший широкую известность как учёный, предприниматель и политик, он был убит в возрасте 37 лет, в последний день зимы високосного 1996 года, что многие восприняли как начало нового, тёмного времени. Это было правдой – после смерти Олега убийство неугодных власти лиц стало в Омске обычным явлением, погибло множество ярких людей, которые могли бы стать подлинной элитой региона и заложить основу для его возрождения. Погибших было много, но Олег был одним из первых – и единственным, кто писал стихи.
Основными учителями Олега Чертова в поэзии стали английские поэты-метафизики XVII столетия, а также русские поэты и философы Серебряного века. Многие стихи Чертова написаны в жанрах, нехарактерных для поэзии ХХ века и отсылающих нас к позднему Средневековью, Возрождению и барокко, – это такие жанры, как видение («Ночное происшествие»), мадригал («Я на деревья смотрел снизу вверх…»), послание («Три ангела»). Активное использование в поэтических текстах средневековых символов (животные как символы человеческих страстей, растения как символы добродетелей), образов из астрологии (Водолей, Сатурн, Млечный путь и др.), внимание к смене времён дня и года как метафоре перемены эпох, постоянное ощущение своего одинокого предстояния перед бесконечным небом, – всё это свойственно как изучаемой Олегом Чертовым литературе английского Возрождения и барокко, так и его поэзии.
Можно отметить многочисленные переклички между произведениями Чертова и английского поэта Джона Донна, в творчестве которого большую роль играют гамлетовские мотивы. Для Донна, как и для шекспировского героя, «вывихнутое время» вышло из колеи и место стройной гармонии мироздания занял неподвластный разумному осмыслению хаос, сопровождающий смену исторических эпох. В ставшем хрестоматийным отрывке из поэмы «Первая годовщина» поэт так описал свой век:
Все новые философы в сомненье.
Эфир отвергли – нет воспламененья,
Исчезло Солнце, и Земля пропала,
А как найти их – знания не стало.
Все признают, что мир наш на исходе,
Коль ищут меж планет, в небесном своде
Познаний новых… Но едва свершится
Открытье – всё на атомы крушится.
Всё – из частиц, а целого не стало,
Лукавство меж людьми возобладало,
Распались связи, преданы забвенью
Отец и сын, власть и повиновенье.
И каждый думает: «Я – Феникс-птица»,
От всех других желая отвратиться…[107]
Удивительно, насколько эти строки напоминают о стихотворениях Олега Чертова, написанных в конце 1984 – начале 1985 года, в период, когда казавшийся незыблемым советский государственный и мировоззренческий строй начал давать первые трещины:
Орешек пуст. Начинку извлекли.
Непостижимо, но плывёт доныне,
Уставив паруса берестяные,
Безумное судёнышко Земли.
Его уносит мутная струя,
И паруса бессильны и напрасны.
И кто-то древний, тёмный и ужасный,
Всплывает из глубин небытия.
Христос не оставляет нас в беде,
Пускай нелепа снасть берестяная:
Уже взмывает птица неземная,
Как светлый меч, пикируя к воде.
Темны, Господь, знамения Твои!
Ужели тварь слепая нас поглотит,
Стремительно идя на запах плоти,
Покуда птица ищет блик Любви?!
Традиционными для эпох позднего Возрождения и барокко являются стихи, отмечающие конец того или иного отрезка времени – дня, сезона, года. Привычка подводить итог пережитому на каждом новом жизненном рубеже – черта, свойственная мыслителям всех рубежных эпох. Интересно с этой точки зрения стихотворение Джона Донна «Вечерня в день святой Люции, самый короткий день в году», отмечающее спуск человека на самое дно годового и жизненного цикла, период наибольшего возрастания власти тьмы:
Настала полночь года – день святой
Люции, – он лишь семь часов светил:
Нам солнце, на исходе сил,
Шлет слабый свет и негустой,
Вселенной выпит сок.
Земля последний допила глоток,
Избыт на смертном ложе жизни срок;
Но вне меня, всех этих бедствий нет,
Я – эпитафия всемирных бед…
Насколько этим стихам созвучны последние строки Олега Чертова, написанные им незадолго до собственной гибели! Возможно, автор прямо ориентировался при их написании на образный строй и величественную просодию поэзии английского Возрождения:
Тяжёлый год – астральная Змея.
Крест для Христа, венец для страстотерпца.
И снова бунт – единственное средство.
Сомкнул уста усталый Илия.
Средь мрака, суеты и непотребства
Осиротела Родина моя…
Интересно и то, какой автопортрет даёт в своём стихотворении Джон Донн. В нём изображён человек, ощущающий своё ничтожество в соприкосновении с бесконечностью и вместе с тем заряжающийся от этой бесконечности токами вселенского бытия:
Влюблённые, в меня всмотритесь вы
В грядущем веке – в будущей весне:
Я мёртв. И эту смерть во мне
Творит алхимия любви;
Она ведь в свой черёд —
Из ничего все вещи создаёт:
Из тусклости, отсутствия, пустот…
Разъят я был. Но, вновь меня создав,
Смерть, бездна, тьма сложились в мой состав…
Подобным образом писал о себе и Олег Чертов:
Всё ближе край, всё глубже узнаю
О старости, о тщетности, о боли…
Бесцельно пресмыкание в юдоли,
Безумен эквилибр по острию.
Земля моя – в разврате и разбое.
Прости, Господь, я больше не пою…
<…>
Ты Сам лукавый разум изменил,
Обогатив созвучьями простыми.
И вот теперь молюсь среди пустыни,
И шёпот этот сотрясает мир.
Эта философия человеческой личности, величие которой заложено в её ничтожестве, а возможность обретения бесконечного смысла – в отсутствии собственного значения, вызывает в памяти программный текст эпохи Возрождения – «Речь о
