Татьяна Дашкевич - Фатьянов

Алексей Иванович любил рыбалку. Отчего-то именно в те утра, когда он наряжался в эту багряно-синюю пижаму, рыба хорошо шла к нему на крючок. А оттуда — под ножик в искусных руках Галины Николаевны, и далее в кастрюлю, на сковородку.

Александр Александрович Фадеев, не боясь спугнуть клева, кричал ему через пруд:

— Ага-га! Палач в выходной день! Доброе ли утро?

С легкой руки руководителя Союза к нему так и припало это совсем неподходящее, кровавое прозвище. Так что, в некотором смысле, а точнее — в осмыслении рыбьей доли, Фадеев со своим прозвищем был прав.

Впрочем, где деревня — там и клички.

А на пруд ходили все — писатели и не писатели.

Это был дикуссионный клуб под открытым небом. Долго очевидцы вспоминали случай, произошедший на его водах в первые послевоенные годы.

Дело было так.

Однажды приехал сюда на летний отдых некий писатель из Ростова-на-Дону. А вечерком по общепринятой традиции вышел прогуляться на пруд. Поравнявшись с берегом, он встал на его краю, загляделся на усыпанную кувшинками темную зыбь, глубоко задумался… Кто-то из веселых композиторов решил над ним подшутить. Публика с любопытством наблюдала, как он подкрался сзади к гостю с Дона и толкнул его в спину. Резко выпав из мира грез, задумчивый литератор шлепнулся в пруд, в чем стоял. Эта смешная сценка в духе американских кинокомедий вызвала бурю веселья на берегу. Но потеха быстро сменилась паникой — человек плавать не умел, он начал тонуть. К нему ринулись «спасатели», на ходу срывая с себя тенниски и кеды. Казалось, ростовский писатель вот-вот захлебнется, его уже поглощала вода, но вдруг над прудом показалась его рука с красненькой книжечкой, и панически торжествующий голос возвестил:

— Партбилет! Партбилет!

И как-то сразу его стали называть между собою обитатели Переделкина «Партбилетом».

Потом долго все шутили друг с другом:

— Ты на пруд? А партбилет не забыл?

Или:

— Рыбачишь… Сколько партбилетов поймал?

Время скрыло от нас фамилию преданного партии литератора. А скорее всего, эта история — один из переделкинских мифов, которые творятся здесь походя, как литературные упражнения…

Но не миф, что в Переделкине Алексей Иванович едва не погиб.

В то лето начала пятидесятых его семья снимала дачу в одном доме с Матусовскими. У Фатьяновых были комната и терраса. Алексей Иванович к ночи на террасе разбирал раскладушку, долго читал, засыпал с соловьями. А в комнате жили женщины, няня и младенцы — уже появился Никита. Терраска была небольшой. Прямо над лежанкой Алексея Ивановича висел электрический счетчик. Как старый счетовод, он умиротворенно гонял черно-белые костяшки по проволочным поперечинам и привычно жужжал колесиком.

Фатьянов спал, когда началась гроза. Вдруг прямо в счетчик ударила молния. Загорелись постель, стена, но, слава Богу, поэт успел вовремя проснуться, отскочить и сразу принялся тушить огонь, оберегая от опасности семью. Ариша, путаясь в полах сшитой Галиной Николаевной ночной сорочки, мазала ему лоб и руки йодом и икала от страха.

Галина Николаевна всхлипывала и металась от детских кроваток к мужниной раскладушке.

…А рано утром она услышала, что Алексей Иванович с кем-то тихо и дружественно говорит на террасе. «Ни свет, ни заря на рыбалку,» — подумала она и встала готовить завтрак тихонько, чтоб не разбудить детей, запоздавших с пробуждением после ночного переполоха. Прислушалась.

— Чив? — Спрашивал невидимый воробей из-под карниза.

— Жив… — Отвечал муж.

— Чив-чив? — Снова беспокоился птах.

— Жив — жив… Успокойся… О детях своих думай… — Советовал Алексей Иванович.

Она не знала, сколько мог продолжаться этот диалог еще, однако нахлынула теплая волна каких-то новых чувств. Она подошла, обняла его сзади и легко, счастливо заплакала…

Забежим вперед. Шло время, росли дети и менялись домработницы.

Простоватую Аришу сменила Уля, которая была чахла и нездорова. Она пробыла в семье недолго — получила паспорт и вышла замуж.

Валю, красивую молодую деревенскую девицу, нашли через бюро услуг. Она любила детей, старалась помогать по хозяйству. Ее также, как и Аришу и Улю, брали с собой на дачу. Ульяна — предпоследняя домработница Фатьяновых — отличалась пристрастием к гостям мужского пола.

А последней помощницей Галины Николаевны стала Татьяна, женщина со Смоленщины, которая также пришла из бюро услуг и пробыла с Фатьяновыми больше десяти лет.

Она была мала телом и вынослива, как подросток. Преданна, как ангел-хранитель. Неприхотлива, как мать большого семейства. Опрятна, как медсестра.

— Мне бы лишь бы птицы пели, я птиц люблю! Как это их Господь создал? Не пойму!

— Дунул вот так… — Терпеливо объяснял Фатьянов, — …смотри! — Он дул на стоящие на подоконнике цветы так, что с них осыпались лепестки и колыхались легкие коленкоровые занавески на окне. — И создал!..

3. Серебряный ветер под Одинцовым

Чуть подальше от Переделкина находился еще один дачный массив Внуково, где проживали Утесов, Орлова, Твардовский, Аросев — выдающиеся люди своего времени. Там же располагался пионерский лагерь и летний детский сад Союза писателей, куда, подрастая, уезжали на лето Алена с Никитой.

На недальней Николиной горе проводил лето Сергей Михалков со своей семьей.

За Внуковом простиралось Одинцово, места не менее живописные, и тоже излюбленные советскими аристократами.

Всего несколько месяцев Фатьяновы провели в Одинцове. Их принимал старший брат Владимира Репкина Александр, который незадолго до их приезда купил часть старого деревенского дома. Фатьяновы вновь пожаловали на отдых всем могучим семейством, вместе с Наталией Ивановной, Ией, ее мужем Игорем Дикоревым и детьми Андрюшей и Верочкой, с тещей и Людмилой, с Татьяной и Владимиром Репкиными. Одинцовские Репкины, как и арбатские, тоже были люди веселые. Все хорошо работали на своем огородике — хорошо и пели.

Алексей Иванович два раза приезжал отдыхать на эту дачу из-за грибов. Он любил собирать грибы.

Те росли кругом — в дубовой роще, в березовой роще, в сосняках. И дачники всей гурьбой ходили по травянистым тропам, тыча в кочки свои самодельные посоха. Набирали грибы, приносили домой, чистили… Еще только подбирались ножи к середине огромной корзины, как раздавался крик:

— Жарить буду я!

Так отстаивал свое почетное поварское право Алексей Иванович.

Это было его делом, и он выполнял его на зависть всем хозяйкам. А хозяек удивляло, что в этом действе не было замешано никакого масла: ни сливочного, ни, как тогда говорили, постного. Алексей Иванович ставил сковороду на огонь костра, укладывал в нее грибы — они сочились, таяли, он подсыпал свежих, и в конце концов грибы приобретали румянец, золотились, благоухали на всю улицу. Они получались красивыми и вкусными. Этот способ жарения он знал с детства.