Авраам Шварцбаум - Бамбуковая колыбель

ДАТА БАТ-МИЦВЫ ДВОРЫ стремительно приближалась, и, поскольку нам хотелось разделить эту радость с родителями, а им лететь в Израиль было бы трудновато, мы с Рахелью решили отправиться в Штаты.

Мы решили устроить церемонию в доме престарелых в Орландо, где жила моя мать, и пригласить на праздник всех ее друзей и соседей.

Родители Рахели, прибывшие из Нью-Йорка, и многие другие наши родственники, слетевшиеся из разных концов страны специально ради этого, тоже принимали участие в церемонии. В назначенный день все участники собрались в главном зале дома престарелых. Двора поднялась на сцену, и зал затих.

«Когда дети достигают возраста бар- или бат-мицеы, — начала Двора, — многие родители отправляются с ними в Израиль, чтобы отметить это событие там. Я же прилетела из Израиля во Флориду, чтобы отпраздновать это событие вместе с родителями моих родителей, потому что они тоже поддерживали и направляли меня в первые двенадцать лет моей жизни.

Конечно, двенадцать лет — это для всякой еврейской девочки особый возраст; нет такой еврейской девочки, которая не ждет с нетерпением, когда ей исполнится двенадцать лет. Но для меня это вдвойне, втройне особенный возраст. Меня удочерили и сделали мне гиюр, когда я была совсем маленьким ребенком. В результате сегодня я имею право решить, хочу ли я оставаться еврейкой. Я могу решить так, как захочу. Я помню, что еще когда я была совсем маленькой, родители сказали, что когда мне исполнится двенадцать лет, я сама смогу решить, быть мне еврейкой или нет. И еще я помню, что всякий раз, когда я злилась на них, я кричала: “Вот возьму и назло вам откажусь быть еврейкой, раз вы такие!”

И вот, сегодня мне, наконец, минуло двенадцать лет, но мне даже в голову не приходит решать что-нибудь заново. Я хочу остаться еврейкой. Я даже вообразить себе не могу другого образа жизни. Я ощущаю свою особую связь со всем народом Израиля, с бней Исраэль. Я радуюсь, когда наступают еврейские праздники, я совсем иначе чувствую себя по субботам, я молюсь в Рош-а-Шана и в Йом Кипур, и прошу, чтобы Всевышний услышал мои молитвы. И вообще, я горжусь тем, что принадлежу к еврейскому народу. Я могу повторить то, что Руфь когда-то сказала Наоми: “Твой народ — мой народ, твой Б-г — мой Б-г”.

Мы живем в такое сложное время, на свете так много причин, которые мешают человеку оставаться настоящим евреем, твердо верящим во Всевышнего, что я хочу особенно горячо поблагодарить моих родителей за то, что они такие сильные, такие понимающие люди. Я благодарю Всевышнего, который дал мне таких замечательных, необыкновенных родителей. Они всегда старались направить меня на правильный путь, на путь Торы. Конечно, никто из нас не знает, что ждет его в будущем, но в одном я хочу заверить мою семью: я никогда не забуду, что я — еврейка, что я — хелек ми клаль Исраэль, частичка еврейского народа.»

Эпилог

КАЖДОЕ ЛЕТО В ИЕРУСАЛИМЕ проходит международный кинофестиваль. И хотя мы с Рахелью вовсе не фанатики кино, нас все-таки включили в список, по которому его организаторы рассылают приглашения и программы.

В этом году, просматривая программу фестиваля, я обнаружил в ней тайваньский фильм «Пыль на ветру». Мне вспомнилось, что этот фильм получил очень хорошие отзывы критики. Действие его происходило в сельской местности и показывало жизнь крестьянской семьи на фоне ненормальных отношений между Тайванем и материковым Китаем.

Рахель с восторгом поддержала мое предложение посмотреть этот фильм и предложила взять с собой Двору. «Что ни говори, в этом фильме показывается страна, в которой она родилась. Мне очень интересно, как она будет на него реагировать.»

Двора, напротив, отнеслась к предложению пойти в кино без всякого воодушевления. Но поскольку других дел на этот вечер у нее не оказалось, а мы, как она почувствовала, очень хотели взять ее с собой, то возражать она не стала. Впрочем, согласилась она очень неохотно.

В указанный в программе день мы все вместе отправились в кинотеатр, без труда нашли свои места и удобно расположились — я по одну сторону от Дворы, Рахель по другую. Когда, наконец, огни в зале стали гаснуть, мы уже сгорали от нетерпения.

На экране появилась пожилая китайская женщина, медленно бредущая по тихой, пыльной деревенской улице и зовущая своего внука: «А хвей! А хвей!»

Мне показалось, что я вдруг перенесся на Тайвань. Меня волной захлестнули воспоминания. Народная музыка, звучавшая за кадром, образы, проплывавшие на экране, китайская речь — все это возвращало меня к прежним временам. Я ощутил глубокое волнение. Давно забытые чувства и переживания снова всплыли в моей памяти в унисон с событиями, развертывавшимися на полотне. Я был растроган, глаза мои наполнились слезами. Я посмотрел на Рахель — по ее лицу тоже беззвучно катились слезы. И вдруг шопот Дворы вернул нас к реальности:

«Я не понимаю, что происходит — картина идет всего каких-нибудь две минуты, а вы оба уже наплакали целое ведро?!»

На обратном пути я спросил Двору, как ей понравилась картина.

«Это было, в общем, неплохо, только слишком медленно и затянуто. А в одном месте я совсем запуталась — никак не могла понять, кто из них рассказчик…»

Я ждал продолжения, но оно не последовало.

Поздно вечером, воспользовавшись редким моментом, когда мальчики уснули, и в доме наступила та особая мирная тишина, которая ассоциируется у меня только с субботой, мы с Рахелью и Дворой сидели при свечах на кухне.

«Двора, — спросил я, — скажи, неужели ты совсем ничего не почувствовала, когда смотрела этот фильм?»

«Кажется, нет, — ответила она. — А что, я должна была что-то почувствовать?»

«Ну, все-таки, что ни говори, там показывали Тайвань, и потом, некоторые дети в картине были примерно твоего возраста.»

«Слушай, па, — решительно сказала Двора. — Я знаю, вы с мамой все время думаете, что у меня должно быть какое-то особенное отношение ко всему китайскому. Я, конечно, благодарна вам за то, что вы так старались, когда я была маленькая, чтобы я умела говорить по-китайски, за все ваши хлопоты с китайской едой и каллиграфией и все остальное, и я хочу, чтобы вы знали, что я совсем не стыжусь того, что родилась китаянкой и выгляжу, как китаянка, потому что такой меня сделал Всевышний, — но если сказать честно, весь этот ваш Китай не так уж много для меня значит. Для меня важно, что я еврейка, и все остальное меня мало волнует.»

Второй раз за этот вечер я почувствовал, что на мои глаза навернулись слезы.

Послесловие Рахели