Александр Нильский - Закулисная хроника

— Так что ж? Я ведь вас своевременно известил запиской о том, что не мог быть… Получили вы эту записку?

— Получить-то ее я получил, но что вы в ней написали?.. По какой причине вы не явились-то?

— Как по какой? Кажется, ясно было написано, что не могу быть на репетиции по домашним обстоятельствам.

— Ну, вот видите ли, почтеннейший Василий Васильевич… Вы с лишком 30 лет прослужили на сцене и не знаете, что по уставу эта причина не принимается во внимание. Только болезнь допускает игнорирование репетицией… одна болезнь…

— Вот это мило! Болезнь! — возразил сердитым и насмешливым тоном Самойлов. — Так, по вашему, если бы я написал, что у меня внезапное расстройство желудка, то вы меня не подвергли бы штрафу?

— Разумеется… И, пожалуйста, в следующий раз пишите всегда так… а уж теперь извините… не моя вина, я только исполнитель возложенных на меня обязанностей.

Со всеми артистами у Воронова существовали отношения только служебные. Он положительно ни с кем не был ни дружен, ни близок и потому, конечно, ни к кому не был пристрастен, благодаря чему избегал всяких упреков. Он даже ни с кем из сослуживцев не вел знакомства домами. Ни у одного из них он никогда не бывал, точно так же, как и его никто не посещал. Странности его характера можно приписать то, что он во всю свою жизнь не позволял снять с себя портрета, почему вовсе и не имеется его изображения ни фотографического, ни какого либо другого. Он это считал совершенно бесполезным как для себя, так и для других.

Евгений Иванович имел всегда моложавый вид, несмотря на то, что был уже пожилым человеком. Темно-русые волосы обрамляли его худощавое лицо, всегда казавшееся озабоченным, усталым, серьезным. В разговоре придерживался резонерского тона, щеголял хладнокровием и любил иногда иронизировать. Обладал спартанскими наклонностями в домашнем обиходе и никогда не занимался своим туалетом. Покрой костюма имел оригинальный, всякие удовольствия и развлечения не признавал вовсе и даже слушать о них не хотел. Имел непреодолимую страсть к писарству, почему нередко собственноручно составлял монтировки новых пьес, не говоря уже о рапортах и отчетах, которыми он буквально осаждал контору.

Многие его не любили, но уважали безусловно все. Это уважение он заслуживал своею неподкупностью, справедливостью и честностью… Ко всем драматургам, будь это Островский, граф A. К. Толстой, или только что начинающий неизвестный бедняк и труженик, Воронов относился совершенно одинаково. П. С. Федорова он недолюбливал, а потому всякое давление со стороны начальника репертуара находило в нем самоотверженного оппонента, в особенности же его возмущали нападки Павла Степановича на артистов, за которых Евгений Иванович энергично и смело заступался. Это я даже испытал на себе, когда одно время Федоров меня притеснял…

К просьбам неспособных актеров, несносно пристававших к Воронову о хороших ответственных ролях, Евгений Иванович относился безучастно. Например, один из таких незаметных, но крайне самолюбивых господ, упорно и долго наседал на него с просьбами о роли. Воронов каждый раз отвечал ему только одним звуком: «у!.. у!.. у!..».

Актеру это, наконец, надоело, и он, выбрав удобную минуту, потребовал объяснения. Подошел он не без волнения к Евгению Ивановичу и раздраженно спросил:

— Позвольте же узнать, что это за «у-у-у», которым вы изволите постоянно отвечать на мою просьбу?

— Неужели вы не понимаете?

— Конечно, не понимаю… Да не только я, но, надо полагать, никто в мире этого не поймет…

— В таком случае я вам разъясню: «у» есть междометие.

— Согласен, что междометие, но что оно у вас означает?

— У-ди-вле-ни-е!

Всякое приказание из дирекции или непосредственно от начальства Воронов исполнял беспрекословно, не выражая ни одобрения, ни порицания. К женской красоте он не питал ни малейшего почтения; на женские прелести и костюмы смотрел на сцене, как на декорацию, необходимую для пьесы, и строго в этом отношении требовал приличия и благонравия. Однажды, во время представления оперетты «Орфей в аду», в антракте подходит к Воронову его жена, бывшая также актрисой, и обращает его внимание на чересчур откровенное декольте артистки Г-вой, которая готовилась предстать перед публикой в таком виде. Евгений Иванович, с обычным своим спокойствием, приблизился к Г-вой, осмотрел ее со всех сторон и невозмутимым голосом произнес, показывая рукой на ее грудь:

— Пожалуйста, уберите все это!!

Воронов был непримиримым врагом оперетки, и когда она стала появляться на нашей сцене, он наотрез отказался ставить «Прекрасную Елену», предоставив это дело самому бенефицианту. Свой отказ он мотивировал следующим доводом:

— Я нахожу, что ставить подобную безнравственную пьесу, как «Прекрасная Елена», на той же сцене, где играется Шекспир, Гоголь, Грибоедов, — стыд и грех. Для подобных вещей нужно устроить другой театр и поставить другого режиссера. Я считаю своею нравственною обязанностью не допускать этой скабрезной галиматьи до императорского театра и недоумеваю, как она проникла к нам…

И действительно, «Елена» была поставлена без его участия.

В исторических и народных пьесах, как, например, «Смерть Иоанна Грозного», «Дмитрий Самозванец» Чаева и др., Воронов мастерски, эффектно и великолепно ставил народные сцены. Под его управлением толпа жила, это были живые лица, принимавшие близкое участие в ходе событий. Все эти картины обыкновенно вызывали общий восторг зрителей и имели огромный успех.

Не знаю, насколько хорошим преподавателем драматического искусства был Воронов, но многие отзывались с большой похвалой о написанной им «теории».

XXVIII

Н. И. Куликов. — Время его режиссерства на сцене Александринского театра. — Находчивость его. — Его драматургическая деятельность. — Происхождение звания «главный» режиссер. — Рассказ Куликова про Максимова.

С Николаем Ивановичем Куликовым, бывшим гораздо ранее Воронова главным режиссером нашей драматической труппы, я поддерживал долголетнее близкое знакомство. Последние сорок лет жизни он занимался исключительно переводами и сочинениями оригинальных пьес, от которых имел хороший доход, дававший ему возможность безбедно существовать.

Когда я впервые встретился с Куликовым, это был уже достаточно дряхлый старик, ходивший на костылях, однако живо интересовавшийся театром. Мой первый визит к нему был вызван одним из закулисных празднеств, К которому готовились заранее. Я посетил его с просьбой сочинить приличную случаю интермедию для торжественного спектакля, в котором собирались чествовать, не помню теперь по какому поводу, В. В. Самойлова. Я принимал большое участие в составлении этого спектакля и намеревался к этому же привлечь Н. И. Куликова, как талантливого драматурга, который мог облегчить задачи устроителей спектакля и помочь им своими советами, а главное сочинением интермедии.