Лев Дугин - Северная столица

Александр пополнел, отяжелел, но по-прежнему сохранял щеголеватость царственного солдата – держался прямо, шел мерным, твердым шагом, не боялся холода, и пухлые, бритые его щеки раскраснелись, а султан треугольной шляпы покачивался в такт шагам…

– Bonjour, madame, enchante de vous voir, – сказал он равнодушно. – Adieu[42]… – И прошел дальше.

Прекраснейшие женщины подсылались ему навстречу мужьями, мечтавшими о величайшей удаче. Они склонялись перед императором в почтительном поклоне.

– Здравствуйте, любезнейший…

Важные сановники поджидали его, чтобы уловить один его взгляд, одно его слово, – и встречали застывшую любезную улыбку…

Александр был недоволен ходом дел в России. Он настроен был мрачно. Вот гвардейский офицер сделал фрунт, вытянулся в струнку – и император в ответ поднес к шляпе руку в лосиной перчатке… Но этот офицер, может быть, один из тех, кто замышляют его убить… Александр получал множество сообщений о тайных обществах.

Колокольный звон плыл над городом… Не о делах, не о людях, не о земном – он хотел думать о боге, о том, чтобы очиститься, чтобы приготовиться, потому что кто же имеет надежду на спасение, если он не готов к принятию святого духа?.. Предчувствие близкой смерти и религиозность все сильнее овладевали императором.

И он вернулся во дворец. Проходя через приемную, он услышал смех флигель-адъютантов – и тотчас подошел к ним.

– Господа! – Он пытливо, тревожно, мнительно вглядывался в их лица. – Что подало повод к смеху? – Изогнувшись, он попытался осмотреть себя сзади. – Мой мундир?

Глаза дежурных вытаращились, рты изумленно приоткрылись, но лица побледнели: мнительность императора делалась опасной.

А он пожал плечами и последовал дальше. Впрочем, он знал, что его за глаза называют глухая тетеря.

Потом в кабинете он занимался делами – но все как-то рассеянно, все будто думая о другом…

А в обычное время направился на половину императрицы.

Эти каждодневные короткие встречи с женщиной, давно чужой, были тягостны и происходили в присутствии адъютантов и фрейлин, в гостиной, чья холодная и парадная роскошь подчеркивала официальность свиданий.

Но, следуя этикету, любезно беседовали. И Александр заговорил о стихах в честь императрицы, напечатанных этой зимой 1819 года в одном из петербургских журналов. Кто автор стихов? Автором был Александр Пушкин. Большое дарование! Молодой поэт подает надежды.

Император и императрица похвалили стихи:

– Совершенство формы… Красота замысла…

– С этим молодым Пушкиным я довольно часто вижусь в гостях у нашего Карамзина, – сказала фрейлина императрицы, образованная дама, Плюскова.

Но и сам Александр помнил лицеиста. Его стихи – напечатанные и карманные, идущие по рукам, – давно обратили на него внимание.

– Да, множество стихов разошлись в списках! – подтвердил бравый, усатый, с густыми баками и буйной шевелюрой генерал-адъютант Васильчиков, присутствовавший на важной встрече императора с женой.

– Я хотел бы прочитать что-нибудь именно из ненапечатанного, – сказал Александр.

И Васильчиков склонился в почтительном поклоне. Он доставит стихи. И сообразил, что достать их ему проще всего через Чаадаева – своего адъютанта, – который с давних пор дружит с Пушкиным.

II

Где б ни был ты, возьми венокИз рук младого сладострастьяИ докажи, что ты знатокВ неведомой науке счастья.

А где в это время был Пушкин? Он не поступил на военную службу, он был не в лагерных шатрах, не в боевых походах – а в Петербурге.

В толпе возле церкви «Во имя святой Троицы» он выглядывал своих приятелей. Шла служба. А на противоположной стороне улицы толпа ожидала прибытия в Мариинский институт вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

Прихожан было множество: отставные дворцовые служители, владеющие домами в соседних кварталах; их жильцы, в большинстве приезжие помещики; владельцы магазинов на Театральной площади – французских подарков и английских товаров – и множества лавок вблизи Никольских рынков; актеры из соседнего дома Голидея – одетые празднично ради богослужения; постояльцы недалекой «Северной гостиницы»; мелкие чиновники, унтер-офицеры и прочая шушера – ремесленники, приказчики, разжиревшие мещанки, слуги и горничные… Церковь славилась службой попа Петра Успенского.

Пушкин бросился к высокому и статному молодому щеголю – в наброшенном на плечи меховом рединготе, в цилиндре и с тростью в руках, с тем выражением совершенной уравновешенности и самодовольства на красивом и холеном лице, которое называют a plomb – что по-русски никак нельзя перевести.

Это был новый приятель Никита Всеволожский – сын известного заводчика, основателя Волжского пароходства, владельца знаменитых поместий, знаменитых оранжерей и знаменитого крепостного театра… Они поздоровались особым образом, нажимая пальцами на ладони, как это делают братья-масоны.

– Ты слышал? На Востоке зажглась новая звезда – не родился ли в хлеву новый Христос? – Пушкин, смеясь, повторил известную шутку Вольтера.

Он не уехал из Петербурга, по-прежнему служил в Коллегии иностранных дел, но что-то беспокойное, тревожное появилось в нем; движения его сделались еще более порывистыми, а высказывания – более резкими, несдержанными. Он богохульствовал у врат божьего храма!

– Я тоже мученик, – продолжал он. – Но мученик чувственной любви!..

Раздражение и недовольство, накопившиеся в нем, он изливал в насмешках над церковью. Да, вслед за Вольтером он готов был воскликнуть: ecrasez l'mfame, раздавите гадину! Потому что ненавидел все, что тиранит мысль, – а церковь не могла ни объяснить таинства мира, ни облегчить ему душу…

А вот и третий приятель – молодой конногвардеец в мундире с широкими лампасами, смуглый, со старательно подкрученными усами, весельчак и общий любимец Мансуров… Мансуров тоже был членом общества – и с ним поздоровались по-масонски.

– Мы с тобой братья во Христе, не правда ли, Мансуров? – продолжал Пушкин сыпать остротами. – Но, увы, мы не девственные братья?.. – Он шутливо напоминал о проказах, в которых они оба участвовали.

Но и сюда, к божьему храму, молодые люди пришли с греховными мыслями. Церковь принадлежала Театральной школе и располагалась на третьем этаже флигеля, выходящего на Офицерскую улицу… Воспитанниц приводили внутренними коридорами из дортуаров. У каждого из друзей был свой предмет. И, держась тесно друг к другу, они направились к лестнице.

Их встретило стройное пение, запах ладана и оплывших свечей и неяркий, закатный даже днем, тихо мерцающий свет… Тесный храм с почти плоским потолком, с нешироким и небогатым иконостасом был переполнен.