Павел Мурузи - Александра Федоровна. Последняя русская императрица

Тем не менее нужно было готовиться к первому зимнему балу 1896—1897 годов, где ей придется танцевать с импера­тором, чувствуя его руку на талии! Несмотря на постоянные советы старой королевы Виктории, которая умоляла ее ни на минуту не забывать о своем высоком положении госуда­рыни, Александра смертельно скучала от общения с двором, который проявлял к ней полное безразличие или уважение по принуждению, если только самое банальное любопыт­ство не подталкивало приглашенных дам явиться к ней, что­бы ее поприветствовать.

Ее саму обвиняли в безразличии. Острые стрелы ежеднев­но долетали до нее из Аничкова дворца. Ни одна из этих придворных дам никогда не задумывалась о том, что моло­дая женщина, ставшая русской императрицей, всегда вела самую строгую, затворническую жизнь в своей молодости, и никто ее на родине не готовил специально к такому ее высокому нынешнему положению.

С самого начала ее упрекали в пуританстве. Всегда одна, без настоящей подруги, которой она смогла бы доверять. Александра считала всех приглашаемых в Зимний дворец светских львиц женщинами ужасно фривольными и к тому же дурно воспитанными. Было ли это правдой? Я распола­гаю большим количеством воспоминаний эмигрантов из русской аристократической среды, в том числе и членов моей собственной семьи, которые противоречат таким слишком скорым, слишком суровым суждениям несчастной русской императрицы. Она однажды имела неосторожность признаться одной из своих фрейлин, финке по происхож­дению. «Мне совсем не нравятся петербургские дамы, в го­лове у них только мысли о молодых, смазливых офицерах».

Ну, вполне естественно, на следующий же день, это ее высказывание стало достоянием всего дворца, а потом и все­го высшего общества. Дамы, о которых шла речь, кипели негодованием.

В январе 1897 году во время бала в Зимнем дворце, на котором она верховодила, несмотря на ужасные боли из-за своей новой беременности, Александра заметила одну мо­лодую девушку с весьма смелым декольте. Она послала к ней одну из своих гессенских фрейлин, чтобы та сделала ей вы­говор:

— Сударыня, Ее величество поручили мне сказать, что в их великом герцогстве Гессенском женщины не носят таких открытых туалетов.

— На самом деле? — переспросила та, еще сильнее опус- кая обеими руками корсаж. После чего с вызывающим смешком, добавила: — Я вас прошу, передайте Ее величе­ству, что у нас в России как раз носят только такие платья!

Разве могла императрица не обидеться на подобную воль­ность? Она не могла преодолеть своего отвращения к подоб­ным проявлениям неуважения к ней, к ее высокому рангу, которое стало проявляться с самого начала, с первого ее столкновения с высшим женским обществом в Санкт-Пе- тербурге, с последовавшего за этим охлаждения, постепен­но довольно быстро переросшего в презрение и открытый вызов. Ее упрекали еще и в том, что всем приходилось отча­янно скучать на организуемых императрицей вечерах. Она, несомненно, могла бы поставить на место всех тех в ее ок­ружении, кто проявлял к ней злобное недружелюбие, и для этого у нее, в отличие от того, что пишут о ней, вполне хва­тало ума и чувства ответственности. Можно подумать, что скромность — это настоящее преступление для тех, кто в силу своего рождения призван играть свою престижную, отмеченную величием роль среди пошлой толпы, которая именует себя элитой. Вот только почему?

Александра совсем неплохо танцевала. Ее природная фа­ция, тонкая талия, очаровательные ножки могли ей обеспе­чить успех у самого привередливого кавалера. Но не ее при­звание — быть распорядительницей на балу, да и ее новое положение в первые эти месяцы не слишком этому способ­ствовало!

Если бы только сам император проявлял хоть какой-то, пусть слабый интерес к устраиваемым ею танцевальным ве­черам, которыми так увлекалось все русское высшее обще­ство! Все, возможно, было бы иначе. Но беда в том, что он целиком разделял вкусы жены и истинные моменты счастья они переживали, когда оставались наедине друг с другом в интимной обстановке своего семейного очага.

К тому же царь сильно страдал из-за своей новой роли, — ведь его прежде никто не ставил в известность о чем бы то ни было, никто с ним не обсуждал никаких проблем даже во вре­мена царствования отца.Тем не менее год 1897-й обещал быть благоприятным.

Весь январь Александра изо всех сил надеялась на появ­ление у нее наследника. О ее беременности было объявлено официально, а так как состояние ее здоровья заставляло желать лучшего, медик советовал ей почаще отдыхать и стараться как можно меньше волноваться.

Из Аничкова дворца, где обитала Мария Федоровна с осколками своего бывшего двора, долетали до императри­цы невежливые, обидные ремарки:

— Говорят, она ждет ребенка...

— Это тоже будет беременность на нервной почве, как и та, во время коронации... В любом случае наследника у нее никогда не будет. Само небо, кажется, настроено против нее...

Все эти пересуды заставляли ее все больше осознавать свою священную обязанность, — непременно произвести на свет наследника престола, чтобы тем самым обеспечить пре­емственность династии для народа, который устал от раздо­ров в лоне царской семьи и от беспрерывной пропаганды нигилистов, которые своими действиями стремились подо­рвать у крестьянской массы вековое уважение к дому Рома­новых...

Часто Александру упрекали и в ее слишком усердном ре­лигиозном рвении, в частом посещении церквей, в знании церковных реликвий и в страсти к собирательству редких икон.

Из-за великой любви к мужу, она стала такой христиан­кой, словно и родилась в православии, тем более сейчас, когда сам Бог давал ей тайные знаки и готовил ее к новому материнству.

Почему же в этот момент, когда она чувствует все боль­ше свою слабость и силы ее покидают, не находить их в ре­лигии? Разве это не логично?

Очень скоро у всех этих богатых кумушек, у этих гарпий, украшенных диадемами, этих праздных и горделивых дам империи не останется ничего, кроме презрения к глубоко­му отнюдь не показному благочестию той, которая никогда не желала осыпать их упреками, и которая только и мечтала о симпатии к себе; той, которую саму тайно упрекали, —■ о чем сегодня говорит один известный психиатр, — в ее по­вышенной сексуальности, которой так не хватало тем, ко­торые насмехались над нею...

С необъяснимой злобой Екатерина Радзивилл заявит: «Напрасно она думала, что рождение у нее дочери разо­чарует весь народ; свой народ она уже совсем не интере­совала...»

Интересно, где же этот биограф черпал свою информа­цию для подобного утверждения? Во-первых, народ еще слишком мало знал свою государыню, чтобы совсем ею не интересоваться, к тому же в ту зиму еще никто не знал, кем разродится императрица, — мальчиком или девочкой?