Татьяна Лунгина - Волф Мессинг - человек загадка

— Здесь я погружаюсь в раздумья о быстротечности нашей жизни, — сказал Вольф Григорьевич, подводя меня к памятнику Александру Васильевичу Вишневскому — отцу Александра Александровича, основоположнику и первому директору института.

— Да и что возле него придет в голову — возле этого мудреца со… скальпелем в голове! — добавил он с иронией.

Памятник сделан из серого гранита. Вишневский изображен сидящим в кресле в полном медицинском облачении, и на мудреца он действительно похож: поза напоминает «Мыслителя» Родена.

Направляемся к двухэтажному особняку старого корпуса, и я догадываюсь, зачем Мессинг меня тащит к его стеклянным зарешеченным окнам. На прутке, в клетке у открытой форточки восседал черно-серый Сереженька. Мессинг любил с ним беседовать, пока тот не припомнит какого-нибудь перла из сленга сапожников и матросов. Говорили, что с Сережей случился настоящий конфуз, когда в клинику нагрянула делегация зарубежных медиков. Чем-то недовольный или кем-то обиженный скворец разразился такой отборной бранью, что два гостя, сносно владевшие русским, были просто шокированы. В наказание охальника Сережу выдворили в виварий, подальше от людей.

Вольф Григорьевич «поговорил» с ним по душам, но Сережа был не в духе. Он явно считал оскорблением, что его из уютной клетки переселили к каким-то кроликам и крысам. И он на прощание ловко плюнул в Мессинга.

— Да, это что-то новое в его репертуаре, — пробурчал Вольф Григорьевич, вытирая платком свой восточный халат.

Вскоре А.Вишневский распорядился снять с птицы наказание, и скворец был водворен на прежнее место — в кабинет хозяина. Мессинг предлагал Вишневскому три тысячи за бойкого Сережу, но тот сам был очень привязан к птице и отказался продать ее.

Кроме невзгод с расстроенным здоровьем, Мессинга тяготили и другие житейские неурядицы и, прежде всего, квартирный вопрос. Он все еще делил однокомнатную свою квартиру с домработницей, жившей с ним после смерти Ираиды Михайловны. А просить, вымаливать у государства сносное жилье было не в характере Мессинга.

На помощь пришла служащая Министерства культуры, благоволившая Вольфу Григорьевичу, и устроила так, что ему разрешили купить двухкомнатную квартиру на улице Герцена, в доме, выстроенном для работников министерства.

— А как вы насчет чертовой дюжины? — спросила я Мессинга, потому что новоселье ему предстояло отмечать на тринадцатом этаже.

— А что, чертовщина — мое хобби! Я с чертями запанибрата и пью на брудершафт! — отшучивался он.

А между тем, в самой жизни Мессинга веселого оставалось все меньше. Следующей весной повторилось прежнее: снова больничная палата, в которой он теперь проводил большую часть времени, а прогулки сократились. Потому на сей раз он прихватил книг больше обычного, прежде всего те, что недосуг ему было прочесть раньше.

— Знали б дарители, что я еще их не раскрывал, — говорил мне Вольф Григорьевич, показывая два солидных фолианта с автографами авторов.

«Дневник хирурга» Вишневского имел такую надпись: «Вольфу Григорьевичу Мессингу на добрую память от автора — А.Вишневский, 27 марта 1969 года». Вишневский, как известно, внес огромный вклад в организацию действенных мер против вспышек эпидемий на фронте и осуществлял налаживание своевременных хирургических операций в военно-полевых условиях, и потому труд его был выпущен с предисловием крупного военачальника — маршала Г.Жукова.

Вторая книга — «Мысли и сердце» Николая Амосова, известнейшего хирурга, талантливого публициста и очеркиста, имела более трогательные дарственные слова: «Вольфу Григорьевичу Мессингу в знак удивления и восхищения чудом — Амосов, 25 декабря 1965 года».

Отдельные главы из этих книг раньше ему прочитывала вслух Ираида Михайловна, а у самого Мессинга по занятости все не доходили до них руки. И вот теперь он решил восполнить пробел. Да в его положении они были как нельзя более кстати: добрые и мудрые книги о силе духа и бренности тела.

Он всегда не только гордился друзьями живущими, но и свято хранил память об ушедших. И тогда почему-то сказал, показывая те книги:

— Вот видишь, на отсутствие друзей не могу пожаловаться… Навещают и дома, и здесь. А вот умирать я буду в полном одиночестве…

К концу лета 1974 года кризисные симптомы вроде бы миновали, Мессинг явно пошел на поправку, но с предписанием полного покоя. А сама я замоталась в вихре повседневных забот. В начале октября я уехала к морю, в Гагры — снять курортной беззаботностью усталость.

Окрепшая, загорелая, но простуженная, я возвратилась в Москву поздним вечером 30 октября. А уже наутро проснулась от надрывного телефонного трезвона: Господи, опять рабочие дни!

Но звонок был по иному поводу. Врач нашего института, извинившись за ранний звонок, сказала:

— Ваш друг Вольф Григорьевич находится у нас… Ему очень плохо, и предстоит тяжелая операция по замене подвздошных и бедренных артерий!..

Глава 42. НУ-КА, ЗЕРКАЛЬЦЕ, СКАЖИ…

Май 1981 года, пригород Детройта, штат Мичиган. Я в своей квартире, уютно развалясь на софе, смотрю развлекательную телевизионную передачу — викторину «Лицом к музыке». Я уже не раз смотрела ее, но именно сегодняшний тур вернул меня в прошлое.

В заключительной стадии игры — когда участникам предлагается сорвать довольно большой куш в 10 000 долларов — ведущий и оператор открывают окошко с первой фотографией — младенца — в будущем известного общественного деятеля или актера, музыканта, художника. Еще непонятно даже, мальчик это или девочка, но ведущий всякий раз поясняет: перед вами знаменитый мужчина, перед вами известная женщина. Следующая фотография — со значительно меньшим денежным вознаграждением — дана в более позднем возрасте: детство, отрочество, и так далее, до последних лет.

Редко, очень редко кто-нибудь угадывает будущую знаменитость в годовалом младенце. Но вот сегодня, едва первое окошко с фотографией засветилось, молодой человек, победитель предыдущего тура, мгновенно назвал имя дитяти. Даже ведущий был поражен (столь расплывчаты были черты детской физиономии) и спросил выигравшего первый приз — не приходилось ли ему раньше видеть эту фотографию?

Тот ответил, что нет, никогда раньше не видел…

Каким же образом ему удалось «дорисовать» те штрихи к портрету, которые десятилетиями наносила жизнь?

Великий французский писатель Марсель Пруст, почти на десятилетия предвосхитивший (в художественном наитии, а не в научном трактате) некоторые положения психоанализа Зигмунда Фрейда, объясняет подобный феномен так. Если подсмотреть девушку или молодую женщину, идущую двором или по улице, в минуту физической усталости и тогда, когда она абсолютно уверена, что ее никто не видит, внимательно вглядываясь в ее черты, можно представить себе облик этой женщины в пожилом или старческом возрасте. Причем, не обязательно быть проницательным психологом.