За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

раза больше – за счет появления сборника «Левые эсеры и ВЧК». В нем, как уже говорилось, опубликован объемный очерк истории ПЛСР, подготовленный по «заказу» чекистов в 1937 г. В. Е. Трутовским. Несмотря на большое количество ошибок памяти, Я. В. Леонтьев признал данный источник ценным. В очерке мы находим следующее свидетельство: «Начиная с 20-х чисел июня 1918 г., после приезда из Ленинграда (Петрограда. – С.В.) и с Украины Александрова, почти каждый день (! – С.В.) происходили заседания ЦК, посвященные подготовке к июльскому вооруженному выступлению против советской власти»{869}. Само собой разумеется, говорить о надежности данного свидетельства не приходится. Однако и заявление Ю. Г. Фельштинского о том, что между 24 июня и 6 июля не было ни одного заседания ЦК ПЛСР, представляется в свете воспоминаний В. Е. Трутовского излишне категоричным. Во-первых, есть достоверные сведения об отдельных заседаниях ЦК ПЛСР, которые состоялись именно в указанном отрезке времени{870}. Во-вторых, любой, кому довелось заниматься бюрократической работой, знает, что не все заседания протоколируются, а целые комплекты протоколов, напротив, составляются без созыва коллегиальных органов, заседания которых они якобы фиксируют[14].

После 24 июня В. А. Александрович не как товарищ председателя ВЧК, а «от имени ЦК»{871} ПЛСР вызвал из отпуска Д. И. Попова, после чего левые эсеры всерьез могли рассчитывать на Боевой отряд при ВЧК. Вопрос о том, использовали ли его цекисты Александровича «вслепую» или Вячеслав Александрович знал, зачем Попов понадобился в Москве на самом деле, остается открытым. П. П. Прошьян (именно ему, человеку со «всюду успевающей энергией, начитанному и образованному», «горячему и вспыльчивому», «как истому кавказцу», и притом «крупной силе»{872} в ПСР, а затем и в ПСЛР М. А. Спиридонова приписала позднее «инициативу акта на Мирбаха»{873}), когда Д. И. Попов вернулся из отпуска в Москву, рассказал революционному матросу (также «от имени ЦК»{874} ПЛСР) о подготовке теракта в отношении В. фон Мирбаха. Прошьян заверил Попова, что ЦК возьмет всю ответственность на себя и во избежание «столкновения двух советских партий» и «вынужденной возможности со стороны [… ] коммунистов репрессий к виновникам акта» уйдет в подполье{875}.

Ю. В. Саблин показал на следствии, что Главный штаб Всероссийской боевой организации ПЛСР в 20-х числах июня 1918 г. начал, «по предложению т. Муралова»{876}, формирование из 132 дружинников[15], находившихся в распоряжении начальника Оперативного отдела указанного штаба Г. М. Орешкина[16], Отряда особого назначения, причем отряд должен был «находиться в его (Муралова. – С.В.) распоряжении»{877}. Мы не располагаем точными сведениями о том, сделал ли Н. И. Муралов свое предложение до заседания ЦК ПЛСР 24 июня или после, однако более вероятным представляется, что все-таки после: по свидетельству С. Д. Мстиславского, Н. И. Муралов утвердил «штаты “отряда особого назначения дружины Всероссийской боевой организации Партии левых эсеров при Московском военном комиссариате”»{878} в конце июня 1918 г. Была утверждена штатная численность отряда в 675 человек{879} (из них около 200 кавалеристов{880}). Отряд дислоцировался на Поварской улице{881}. Для его укомплектования левоэсеровское руководство вызвало дружины из Витебска и других мест бывшей Российской империи, однако «ко времени событий 6–7 июля» отряд находился «в периоде формирования»{882} – судя по требовательной ведомости на выдачу жалованья сотрудникам, направленной Г. М. Орешкиным в Московский окружный военкомат 5 июля, после прибытия первых групп дружинников из регионов (если действительно какие-то пополнения успели прибыть) в отряде насчитывалось не более 200 человек[17]. Несмотря на то, что 6 июля (что примечательно, аккурат в день убийства Вильгельма фон Мирбаха) Московский окружной военный комиссариат отдал распоряжение о направлении указанных лиц во 2-ю дивизию, как это потом называлось, «на общих красноармейских основаниях»{883}, мы должны отметить лояльное отношение Н. И. Муралова к вооруженным формированиям ПЛСР – в условиях, когда блок большевиков и левых эсеров буквально трещал по швам и левоэсеровские дружины разоружались красноармейскими отрядами везде, где это было физически возможно.

Вызов из отпуска Д. И. Попова и вызов левоэсеровских дружин в Москву после событий 24 июня 1918 г. дали большевикам основания для заявления в Заключении обвинительной коллегии Верховного революционного трибунала при ВЦИК «о контрреволюционном заговоре» Центрального комитета Партии левых эсеров «и других лиц той же партии против советской власти и революции» о том, что члены ЦК ПЛСР «…постановили мобилизовать все имевшиеся в распоряжении партии военные силы для активной поддержки движения и “вооруженной обороны занятых позиций” в случае агрессивных действий со стороны Советского правительства против Партии левых эсеров за ее провокационную по отношению к войне деятельность, для чего вызвали через особый, имевшийся в распоряжении партии Главный штаб боевых дружин из Витебска, Петрограда и Ярославля партийные боевые дружины, а также при помощи и от имени Крестьянской секции [ВЦИК], обманным путем воспользовавшись ее именем, затребовали из Ярославля не соответствующий запас военного снаряжения, а также привели в боевую готовность боевой отряд, состоявший при ВЧК под начальством Попова, и Отряд особого назначения при том же Главном штабе боевых дружин под начальством Орешкина»{884}.

Характеризуя настроения «преторианской гвардии» большевиков – латышских стрелков, К. Х. Данишевский{885} не счел целесообразным скрывать в своих воспоминаниях: «Мы (Ленин и ряд большевиков. – С.В.) знали о некоторой, хотя и напрасной, надежде левых эсеров на латышских стрелков. В латышских полках, видимо, вели подрывную работу и левые эсеры, и агенты Антанты (Франции и Англии)»{886}. О переговорах, о ведении которых В. И. Ленин и К. Х. Данишевский лишь подозревали, был в курсе майор из германской дипломатической миссии. Весьма примечательную запись К. фон Ботмер сделал в своем дневнике 15 июля 1918 г., чуть более, чем через неделю после Левоэсеровского мятежа: «Отдельные руководители латышских частей в последние недели (курсив наш. – С.В.) прощупывают возможность установления контактов, что может иметь важное значение. Эти действия свидетельствуют также о том, что эта лейб-гвардия советской власти уже не верит в ее нерушимость. Латыши хотят заручиться гарантией, что они будут отпущены домой и не поплатятся за свои действия здесь. В свою очередь латыши могли бы в случае гражданской войны обеспечивать защиту немцев и их дипломатической миссии, причем сами латыши в такой войне могли бы придерживаться определенного нейтралитета»{887}.

28 июня «дружественно настроенные по отношению к немцам» октябристы довели до сведения германского посольства, что «…среди всех слоев населения в последнее время особенно широко развернула свои действия агентура Антанты, цель которой – склонить их в свою сторону и на сторону чехословаков», чьи восставшие против большевиков части были признаны 4 июня французским командованием составной частью их вооруженных сил{888}. Данное обстоятельство, а также бездеятельность немцев, по заявлению октябристов, привели к