3иновий Шейнис - Максим Максимович Литвинов: революционер, дипломат, человек

Всем заложникам разрешили выйти на палубу. Перед нами выступил с речью Литвинов. Он сказал, что Советская Россия жива, крепнет и ждет своих сынов. Выступил с ответом и я. Поблагодарил Советскую власть за заботу о нас. После этого Литвинов уехал, оставив нам по моей просьбе пять долларов на сигареты.

Пароход с заложниками из Копенгагена отправился в Либаву (ныне Лиепая). Из Либавы мы проследовали поездом в Ригу, а оттуда в Себеж».

Наступила весна. На бульварах Копенгагена распустилась сирень. Город выглядел еще более мирным, чистым, благополучным.

Литвинов снова жил в центре города. Дни были заполнены заботами, поездками, встречами с О’Греди и другими дипломатами. Хотя соглашение и было подписано, до массовой отправки военнопленных в Россию было еще далеко. Предстояло разрешить массу формальностей, собрать пленных близ Копенгагена, организовать питание, снабдить продовольствием на дорогу.

Жили чрезвычайно экономно. Зарецкая продолжала вести книгу расходов, записывала в нее каждый истраченный грош. Питались скромно. Как-то Литвинов опоздал к обеду. Зарецкая в его отсутствие позволила себе неслыханную роскошь – заказала устрицы, что грозило серьезным нарушением дневного бюджета. Литвинов весь обед провел в полном молчании, но, выходя из-за стола, пробурчал:

– Между прочим, соленые огурцы вкуснее.

Миланова и Зарецкая решили взять «реванш». Ужин иногда заказывался заранее. Как-то вечером, когда все трое сели за стол, женщинам подали по порции устриц, Литвинову на изящном блюдце принесли соленый огурец. Женщины ели молча. Литвинов, нарезая тонкими ломтиками огурец, что-то тихонько бормотал. Потом все трое переглянулись и начали хохотать. Публика за соседними столиками с изумлением смотрела на «этих странных русских», которые так весело и заразительно смеются.

Изредка Литвинов разрешал нарушать бюджет, не мог устоять перед желанием побывать на концерте, посмотреть балет. Договорились, что ходить будут по очереди, чтобы не оставлять чемоданы без присмотра. Как-то Миланова и Зарецкая отпросились на концерт симфонической музыки. «Дежурить» должен был Литвинов, но не выдержал, приехал в театр, сидел как на иголках, ворчал:

– Мы здесь наслаждаемся музыкой, а там роются в наших чемоданах…

Случались и курьезные происшествия. Накануне еврейской пасхи в одной газете появилась статейка, в которой наряду с другими сведениями сообщалось, что фамилия Литвинов – псевдоним известного русского революционера Макса Валлаха. На следующий день какой-то копенгагенский еврей-портной принес Литвинову в отель пакет с пасхальными закусками. Там были вино, маца, кнедлах и другие редкие лакомства. Пакет принесли в отсутствие Литвинова, и Зарецкая, как секретарь, вынуждена была принять. Литвинов чертыхался: «Уберите это». Зарецкая из солидарности демонстрировала нежелание притронуться к буржуазному подарку, имеющему религиозную окраску. «Лютеранка» Миланова не растерялась, пакет спрятала в своей комнате и вместе с Зарецкой лакомилась вкусными вещами.

В середине апреля 1920 года в Копенгаген приехала делегация Центросоюза. Она была сформирована для ведения переговоров по всем основным проблемам, возникшим между Советской Россией и Англией.

Делегацию возглавлял Леонид Борисович Красин. В Лондоне отказались принять Литвинова как главу делегации. На Даунинг-стрит не могли забыть, что в 1918 году в Лондоне двумя изданиями вышла книга Литвинова «Большевистская революция», которую он закончил словами: «Да здравствует триумфальное шествие социализма и славный Красный Флаг, поднятый Лениным 7 ноября!»

– Кого же вы желаете принять, если отказываетесь от Литвинова? – запросила Москва.

Ответ Лондона был кратким:

– С большевиками дела иметь не желаем, однако торговать с Россией готовы.

Когда Чичерин доложил об этом Ленину, Владимир Ильич усмехнулся, посоветовал запросить Лондон, готовы ли там вести переговоры с неправительственной делегацией России. Ответ пришел быстро: Англия готова вести переговоры с неправительственной делегацией России, например с русскими кооперативами. Литвинову телеграфировали в Копенгаген, что он назначен членом делегации и может начать переговоры с представителями Верховного совета Антанты, которые находятся в датской столице.

Леонид Борисович Красин прибыл с женой и детьми. Предполагалось, что из Копенгагена он отправится в Лондон, продолжит там переговоры с Англией и, если обстановка будет благоприятствовать, останется в Лондоне на длительное время. Вместе с Красиным приехали Виктор Павлович Ногин, советники и технический персонал. Делегация выглядела внушительно.

Красин вместе с Литвиновым начал переговоры с представителями Верховного совета Антанты. Чувствовалось, что Литвинов подготовил хорошую почву для диалога по дипломатическим и экономическим вопросам. Это очень радовало Леонида Борисовича.

Делегация Центросоюза поселилась в том же отеле, что и Литвинов. Красин с присущей его натуре широтой занял самые дорогие апартаменты на втором этаже.

Литвинов был вне себя, еле сдерживался, но, оставшись с Красиным наедине, все же спросил его:

– На какие деньги, Леонид Борисович, изволите жить в дорогих номерах?

Красин онемел от неожиданности, а потом пробормотал что-то по поводу необходимости поддерживать престиж Советской России, но обиду затаил и пожаловался Зарецкой:

– Ну и жила ваш Литвинов.

Жалоба Красина попала на благодатную почву. Уже полгода находилась группа Литвинова в Копенгагене. В его распоряжении были сотни тысяч, но ни Литвинов, ни его сотрудницы заработной платы не получали. Он предупредил их об этом перед отъездом из Москвы, сказав, что питание и оплата гостиницы – это все, на что они могут рассчитывать.

Когда наступила весна, Зарецкая робко намекнула Литвинову, что недурно было бы купить ей и Милановой макинтоши: одеты они так, что совестно перед людьми, да и внимание на них все обращают. Литвинов, пресекая дальнейшие разговоры, спросил, сколько стоит макинтош. Узнав цену, нахмурился, что-то пробурчал себе под нос, сказал, что подумает.

Был ли он скуп? Одни считали его скрягой, другие, кто знал Литвинова в годы подполья, эмиграции, иначе относились к этой черте его характера. Почти двадцать лет скитался Литвинов по всей Европе. Вечно нуждался. Знал, как нуждалась партия. И на всю жизнь застряли в памяти те годы. Уже будучи народным комиссаром иностранных дел, он дома вел книгу расходов, не разрешал ничего лишнего.

Как-то Максим Максимович заметил, что у его детей-школьников валяются сломанные карандаши. Он позвал сына и дочь, усадил их рядом с собой, взял карандаш и сказал: