Анна Тимофеева-Егорова - Держись, сестренка!

Бесстрашная комсомолка Юлия Кращенко живет и работает в Ворошиловградской области в своем родном колхозе «Новочервоное». Она воспитала троих детей. А тогда в лагере гестаповцы увели ее и распустили слух, что расстреляли. В самом же деле Юля оказалась в штрафном лагере Швайдек. Ее постригли наголо и целый месяц два раза в день — утром и вечером — выводили на плац и избивали. Юля выстояла и выжила. Затем был женский лагерь смерти — Равенсбрук. Здесь узницы работали. Из них выжимали все силы и бросали в печи крематория. Юлю направили на военный завод. Не в характере отважной патриотки было работать на фашистов, и она стала подсыпать в заряды фаустпатронов песок. Немцы обнаружили это. И снова побои. Полумертвую, ее бросили в штрафной блок.

Во время одной из бомбежек помещение концлагеря, где находилась Юля, рухнуло. На нее обрушилось что-то тяжелое, но судьба и на этот раз смилостивилась: оглушенной от контузии, ей удалось выбраться из-под обломков, и с подругами по лагерю через пролом в стене она сбежала из Равенсбрука.

В одну из наших встреч Георгий Федорович расскажет, как удалось сохранить в лагере «ЗЦ» мой партийный билет и ордена. Помог в этом немецкий коммунист Гельмут Чахер.

Мне захотелось разыскать Чахера и поблагодарить его. Я написала много писем в Германскую Демократическую Республику. Одно из них было напечатано в немецкой газете. И вот летом 1965 года я получила письмо от жены Чахера, русской женщины Клавдии Александровны.

Она сообщала о том, что Гельмут после войны работал секретарем райкома партии в городе Форсте. Умер в 1959 году, и его именем названа политехническая школа № 16 в Котбусе.

«Мой муж хранил какие-то документы, — писала Клавдия Александровна, — но меня интересует, получили ли вы их обратно? Ведь Гельмута после того, как он похитил плетку, которой до смерти избивали русских, отправили на Восточный фронт…»

Мы стали переписываться. В ноябре 1965 года Чахер приехала с немецкой делегацией в Москву и, конечно же, побывала у меня. От Клавдии Александровны я узнала, что отец Гельмута Карл-Вильгельм-Густав Чахер — коммунист с 1924 года. Рабочий высокой квалификации, узнав, что Советскому Союзу нужны специалисты по электросварке, в 1931 году он приехал к нам вместе с семьей и стал мастером электросварки в железнодорожном депо станции Панютино Харьковской области. Рядом с отцом работал и сын — Гельмут.

Молодой Чахер быстро изучил русский язык, вступил в комсомол, в профсоюз. Как сварщика, его посылали в Пермь, Свердловск, Магнитогорск, другие наши города. Гельмут стал ударником, а затем стахановцем.

В 1935 году его премировали путевкой в Крым, где он и познакомился с ленинградкой Клавдией Осиповой, дочерью старого коммуниста. Молодые люди полюбили друг друга, сыграли свадьбу и поселились у отца Гельмута в Панютино.

В 1938 году отец и сын решили вернуться в Германию. На границе их арестовало гестапо, обвинив в шпионаже и коммунистической пропаганде. Густав попал в Заксенхаузен, а Гельмута восемь месяцев мытарили по тюрьмам, затем отпустили под надзор полиции домой в город Форст, где уже жили мать, сестра и жена.

Долго Гельмуту не находилось работы, потом он все же устроился на текстильную фабрику. В доме Чахеров часто проводили обыски. Три раза в неделю он и жена должны были являться в гестапо.

Через год Гельмута призвали в гитлеровскую армию, но, как политически неблагонадежного, на фронт не послали, а включили в охрану лагерей. Так он и оказался в Кюстринском лагере «ЗЦ».

Клавдия Александровна передала мне копии писем Г. Ф. Синякова, А. М. Фоминова, И. 3. Эренбурга, написанных Гельмуту Чахеру, когда его отравляли из лагеря «ЗЦ».

«Дорогой Гельмут, прощайте! У меня о Вас, о немецком коммунисте, остались наилучшие воспоминания, — писал русский доктор Синяков и не ошибся: Гельмут Чахер был коммунистом с 1929 года, — всей душой вы, как и мы, ненавидите фашизм и страстно желаете победы русским. Ваши, Чахер, слова: «Если победят немцы, русским будет плохо, а если победят русские, немцам будет хорошо». А вообще вы верите в нашу победу, и за это вам большое русское спасибо. Спасибо и за то, что вы делаете для победы советского народа».

Почти полтора года Гельмута Чахера переводили из лагеря в лагерь. Побывал он в Губене, затем Кюце, Розенберге, Реусе, Остпройзене, Графенберге, Шпандау, Ландсберге, Пилау. И всюду находил способ, как помочь русским пленным, как больше навредить гитлеровцам. Когда представилась возможность, он с пятью другими немцами перешел линию фронта на нашу сторону.

После окончания войны Чахер вернулся в родной Форст. Здесь он вступил в Социалистическую единую партию Германии, стал учиться и, получив диплом юриста, был судьей, секретарем партийной организации, председателем общества немецко-советской дружбы.

Вот еще два письма о верном нашем товарище.

«Вы храбро защищали наши маленькие права военнопленных. Вы вдохновляли нас радостными сообщениями с нашей великой Родины. Результаты сталинградского окружения мы хорошо знали от вас. Вы приносили нам газету «Роте Фане», и мы знали о борьбе немецких коммунистов, которые несли слово правды в массы, в армию. Многие из них за это поплатились жизнью. Мы знали, что все эти сведения вы, товарищ Чахер, доставали с риском для жизни, но эти сведения передавались среди узников из уст в уста, воодушевляли нас, придавали бодрости, терпения. Чахер! Мы уверены, как и вы, в том, что кровавый фашизм во главе с головорезом Гитлером предстанет перед справедливым судом всего человечества…»

Это писал узник лагеря «ЗЦ» А. М. Фоминов. А вот прощальное письмо И. 3. Эренбурга.

«Зима 1941/42 года была физическим истреблением советских воинов, попавших в плен. Как и полагалось во всех фашистских лагерях — ворота, за ними комендатура, тюрьма, виселица, баня, кухня и секции — французская, английская, американская, югославская, польская, итальянская и особо отгороженная несколькими рядами колючей проволоки, самая большая — русская. Внутри этой секции отдельно обнесены колючей проволокой с часовыми на вышке — восемь фанерных бараков — лазарет, или ревир, как называли все.

Раненые и больные — по 250 человек в каждом на двухэтажных нарах-клетках — обтянутые кожей скелеты. Лежат люди, умирающие от ран. Лежат обгорелые летчики и танкисты. У многих сложные переломы, абсцессы, плевриты.

А еще за двумя рядами проволоки-инфекционный барак — кромешный ад — голод, грязь, избиения, стоны, смерть. Врачи из Берлина организовали в одном из бараков лечебно-экспериментальный пункт, где больным прививали различные инфекционные болезни, а у некоторых ампутировали совершенно здоровые конечности… Фашисты стремились любыми путями истребить советских людей. За малейшую провинность одного из пленных накладывали штраф на весь барак — лишали истощенных до предела людей на срок до трех дней хлеба, супа или того и другого вместе.