Чарльз Уайтинг - Битва в Арденнах. История боевой группы Иоахима Пейпера

Не успел Фридрихс возразить, как вошли еще двое американцев. На одном из них была американская армейская форма, на втором — нашивка гражданского сотрудника. Это были лейтенант Перл и господин Тон. Капралу предъявили обвинение в соучастии в убийстве безоружных американских пленных на перекрестке в Бонье. Фридрихс попытался отпираться, но, как он сам расскажет под присягой два года спустя, его ударили по лицу, потом — по животу. Но он продолжал настаивать на своей невиновности:

— Я не убивал пленных. Если бы я участвовал в этом, я бы считал своим долгом понести наказание.

Перл сменил тему:

— Хорошо, давайте перейдем к следующему, — и выдвинул Фридрихсу обвинение в убийстве двух американцев под Стумоном.

И снова немец стал отрицать свою виновность, и снова, по его позднейшему свидетельству, его избили, причем Перл кричал при этом:

— Будешь покрывать своих офицеров — будешь висеть вместе с ними! А если все расскажешь — будешь через пару месяцев дома с родителями!

Фридрихс упрямо продолжал отстаивать свою невиновность, так что Перл сменил тактику.

— Американской демократии, — начал он, — нет смысла убивать молодого парня вроде тебя; но если будешь продолжать настаивать, то мы поставим тебя перед трибуналом и в течение двадцати четырех часов тебя вздернут!

Его голос смягчился, и он повернулся к Тону, который начал бормотать, что распорядится, чтобы у родителей Фридрихса утром отобрали продовольственные карточки (той зимой это было равносильно смертному приговору), и сказал:

— Минуточку, господин верховный прокурор, кажется, Фридрихс готов сделать признание!

Но эсэсовский капрал и не собирался. Лицо Тона покраснело от ярости. Он крикнул Перлу:

— Лейтенант, созывайте трибунал! Я не собираюсь больше тратить на него время. Пора его приговорить и повесить.

Перл снова стал притворяться «добрым следователем» и попросил господина Тона еще немного подождать. Вдруг Фридрихс не столь упрям, как кажется. Тогда, по рассказу Фридрихса, Тон схватил его за горло и стал бить по лицу. В конце концов молодой капрал сдался. Вот как он сам об этом впоследствии писал:

«После часа такого допроса я еле стоял и признался во всех выдвинутых против меня ложных обвинениях. Мне было уже все равно. Я подписал все, что мне сказали. Я написал признание под диктовку неизвестного мне лейтенанта. Это признание стало единственной уликой против меня на суде по делу Мальмеди».[49]

Двадцатичетырехлетний ефрейтор Эдмунд Томчак, приговоренный на суде к пожизненному заключению, тоже впервые встретился с лейтенантом Перлом и мистером Тоном в январе. Последний заявил ему, что если он не признается в убийстве пленного американца, то будет висеть рядом со своим ротным, лейтенантом Хайнцем Томгартом, смертный приговор которому вынесет чуть позже суд в Дахау. В конце перекрестного допроса мистер Тон помахал пальцем перед носом бывшего эсэсовца и выкрикнул:

— Если не признаешься, тебя повесят на закате!

Следующие десять дней Томчак провел, как он понимал, в «камере смертников». В первую же ночь незадолго до полуночи в камеру вошел лейтенант Перл и торжественно заявил:

— Готовься. Сейчас тебя повесят.

Через десять минут лейтенант вернулся и сказал:

— Тебе дали еще двадцать четыре часа. — С этими словами он ушел.

На следующее утро, согласно последующим показаниям Томчака, к нему явился мистер Тон и заявил, что его мать лишили продуктовой карточки и что она прибыла в Швебишхалль, чтобы увидеть казнь сына.

Так продолжалось десять дней, пока однажды не пришли вместе Тон и Перл со словами:

— Готовься. Сейчас тебя наконец-то повесят.

Как сам Томчак вспоминал два года спустя: «Мне на голову надели черный колпак, так что я ничего не видел. Меня вывели из камеры. Судя по поворотам (меня вели двое), меня водили туда-сюда. Когда мы наконец остановились, мне сказали: „Вот ты и на месте казни. Кое-кто уже болтается тут на виселице“. И меня снова принялись допрашивать, не снимая колпака. Но я все равно не мог сознаться в преступлениях, которых не совершал и о которых ничего не знал. Тогда кто-то из них — или лейтенант Перл, или мистер Тон — сказал: „Считаю до трех. Если не признаешься, будешь висеть!“ И через несколько секунд я действительно висел в воздухе, но только я начал задыхаться, как меня опустили обратно и снова стали спрашивать, не готов ли я признаться. Эти ложные повешения повторялись несколько раз».

Наконец Тон и Перл сдались. Один из них сказал Томчаку:

— Майор тебя пожалел. Тебе предоставляется еще двадцать четыре часа. — После чего его отвели в камеру, где уже находились пятеро его бывших товарищей.[50]

Сержант Роман Клоттен, которого обвиняли в соучастии в бойне на перекрестке, попал в «камеру смертников», как ее называл мистер Тон, в январе 1946 года. 6-го числа в 8 часов в камере «приговоренного» появился следователь и… нет, предоставим лучше слово самому Клоттену:

«Он нецензурно ругал меня и несколько раз ударил кулаком по лицу и по животу, требуя, чтобы я немедленно признался в соучастии в событиях на вышеупомянутых перекрестках, утверждая, что только немедленное признание может спасти меня от немедленной же казни.

Испугавшись угроз, я в тот же вечер написал рапорт, где описал все, что знал о случившемся. Но следователя этот рапорт не удовлетворил. Он снова стал грязно оскорблять меня и угрожать, что я не выйду отсюда живым, если не признаюсь, и что только присутствие господина Тона не дает ему меня избить. Господин Тон казался дружелюбно настроенным. Он спросил, откуда я родом и где живет моя семья. Услышав ответ, он сказал, что сам из тех же краев, и пообещал мне разузнать о моей семье, о которой я ничего не слышал уже больше года.

Через несколько дней — в течение этого времени меня не допрашивали — появился господин Перл и сообщил, что моя жена и дети погибли в последние дни войны. Мне пришлось поверить, потому что я знал, что в моем родном городе шли жестокие бои. В тот же день меня привели к господину Перлу, который сказал, что мое признание надо переписать под его диктовку.

В результате обработки всех предыдущих недель и под влиянием услышанного о судьбе своей семьи (лишь много месяцев спустя я узнал, что это ложь, выдуманная ими в своих целях) я пришел в такое состояние полной апатии, что без возражений записал все, что мне диктовал господин Перл… Так я написал признание, которое стало основным доказательством моей вины. Это признание стало единственной уликой против меня на суде. Никакими другими свидетельствами против меня оно подтверждено не было».[51]