Ирина Ободовская - Вокруг Пушкина

19июля 1832 г. Завод

Вот мы и опять брошены на волю Божию: Маминька только что уехала в Ярополец, где она пробудет, как уверя­ла, несколько недель, а потом, конечно, еще и еще несколь­ко, потому что раз она попала туда, она не скоро оттуда вы­берется. Я уже предвижу гнев дорогого Дедушки, когда он узнает об ее отъезде, и нисколько не удивлюсь, если он при­кажет нам выехать отсюда и ехать к ней.

Сюда накануне отъезда Маминьки приехали Калечицкие и пробудут здесь до первого. Не в обиду будь сказано Дедуш­ке, я нахожу в высшей степени смехотворным, что он сер­дится на нас за то, что мы их пригласили на такое короткое время. Тем более, что сам он разыгрывает молодого челове­ка и тратит деньги на всякого рода развлечения. Таша пи­шет в своем письме, что его совершенно напрасно ждут здесь, так как ему чрезвычайно нравится в Петербурге. Это не трудно, и я прекрасно сумела бы делать то же, если бы он дал мне хоть половину того, что сам уже истратил. Куда не пристало старику дурачиться! А потом он на зиму бросит нас как сумасшедших, на Заводе или в Яропольце. А это совсем не по мне. Если дела не станут лучше и нам придется прожить здесь еще зиму, мне серьезно хотелось бы знать, что намереваются сделать с нашими очарователь­ными особами. Нельзя ли, дорогой Митинька, вытащить нас из пропасти, в которой мы сидим, и осуществить наши проекты, о коих мы тебе так часто говорили? В этом случае, я надеюсь, можно бы даже уговорить Маминьку, если бы все вы были на это согласны. Ответь нам об этом поскорее. Ва­ши письма придут вовремя, если только мы не получим приказания немедленно покинуть Завод. Скажи также Тате, чтобы она доставила нам удовольствие и написала письмо, полное интересных подробностей, так как она знает, что Маминьки нет. Скажи ей, что мы ей не пишем, потому что у нас нет ничего нового. Все по-старому, так же тош­но и скучно. Попроси ее попросить мужа, не будет ли он так добр прислать мне третий том его собрания стихотворе­ний. Я буду ему за это чрезвычайно признательна.

Передай от меня поросенку императорской гвардии, гос­подину гусару, что он ужасный негодяй, что нас так забыва­ет. Ваничка здесь как барин, находит отвратитель­ным, что Сережа нам не пишет, а сам за три месяца отсутст­вия удостоил нас только одним письмом. Жестокосердный, вандал, варвар! Несмотря на это, скажи ему, что я жду от него исполнения его обещания прислать мне его портрет. Но пусть это не придаст ему самомнения и он не вообража­ет себя красавцем. Кстати, напиши, мне, не затеял ли он но­вых романов? За кем он ухаживает? И у вас самих, милости­вый государь, не вертится ли что-нибудь в мыслях и кто яв­ляется вашим предметом? Кстати, я узнала, что во время ва­шего здесь пребывания вы не были образцом добродетели и некая молодая особа была вам довольно близко знакома. Как это мило! Фу, какой скверный мальчишка! И Ваничка еще просил, чтобы мы ему рекомендовали эту са­мую особу. Фу, какие у нас гадкие братья!

Семен Хлюстин пробыл здесь две с половиной недели, не удостоив нас визитом. Он должен вернуться из Москвы на будущей неделе. Вчера мы были у них в именье, где виде­ли их дворецкого Захара, которого я узнала первая и кото­рый в прошлом году вернулся из-за границы. Он показал нам весь дом, где у Семена прелестная библиотека. Я умирала­  от желания украсть у него некоторые из его прекрасных книг. Мы видели также портрет Настасьи (Сиркур Анастасия Семеновна, урожд. Хлюстина) вместе с мате­рью, писаный маслом, когда она находилась в Колизее в Ри­ме. Портрет действительно великолепен. Нам недавно со­общили новость, которая, слава Богу, оказалась совершен­но неверной, что Настасья умерла родами. Но это совсем не так. Маминька тем не менее уехала в полной уверенности, что эта весть, которую нам сообщил пьяный сапожник Хлюстиных, верна. Мы известим ее, что это неверно, и она бу­дет в восторге.

ПИСЬМО 3-е

АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВНА ГОНЧАРОВА

Завод. 21 июля 1832 г.

Ты очень удивишься, любезный и добрый друг Митинька, узнав об отъезде Маминьки. Она покинула нас 19-го ут­ром и поехала в Ярополец, где, как она говорит, присутст­вие ее необходимо, а нам кажется, что просто для того, что ей больше не терпится туда ехать, так она любит это свое владение. Она нам тем не менее обещала вернуться через две недели, которые, я думаю, долго продлятся, вроде тех трех месяцев, которые она прожила там прошлым ле­том.

У нас живут Калечицкие. Они приехали накануне отъез­да Маминьки. Надеюсь, что Дедушка больше из-за них не волнуется, так как расходы, которые они ему могут причи­нить, его не разорят. А на самом деле, что наш дорогой Де­душка думает с нами делать? Таша пишет, что он там весе­лится, как молодой человек. Чем тратить так деньги в его возрасте, лучше бы он подумал, как нас вывезти отсюда и как дать нам возможность жить в городе. То-то и есть, что каждый думает о себе, а мы сколько бы не думали о себе, ничего не можем сделать; как бы мы не ломали голову, так и останемся в том же положении раскрывши рот в чаянии неизвестно чего.

Прости, любезный братец, я забыла поблагодарить тебя за исполнение нашего поручения к Дедушке, но надо же бы­ло, чтобы ты все перепутал! Я просила у тебя не буклей, по­тому что они у меня есть, мне хотелось узел Аполлона и ко­су. Видишь, как мне это не на руку.

Катинька К. (Калечицкая) просит передать тебе множество приветов; что же касается термаламы, она говорит, что сообщит свое­му отцу и тогда даст ответ. Выдери за уши господ братцев за то, что они нас забыли, и напомни г-ну Сержу его прекрас­ные обещания. Что касается Таши, она единственная, кому я прощаю в виду ее положения, а то бы и за нее при­нялась.

Что сказать тебе еще? Ах, да! Несмотря на все твои уве­щания и особое запрещение пользоваться твоей лошадью, я ее все-таки присвоила и езжу на ней ежедневно. Кажется, нам не приходится ждать от нее потомства, так как конюх сам предложил ее мне. Пока мы были у Калечицких, он ез­дил на ней каждый день и теперь лошадь кротка, как ягне­нок. Вопреки тому, что наговорил мой дорогой братец Ва­ничка, она никогда не становится на дыбы и ход у нее очень спокойный. Конюх говорит, что она выделывала свои штуч­ки потому, что ты, вероятно, ездил со шпорами и очень сильно затягивал поводья. Но самый горячий конь покорит­ся, если всадник так искусен, как я.

Однако, наговорившись и наболтавшись, любезный бра­тец, я опять спрошу тебя, что собираются с нами делать? Надеюсь, что ты сообщишь нам что-либо на этот счет, неужели об нас так позаботятся, что заставят нас провести вторую зиму в деревне? У меня не выходит из головы, что нас прокатят в Ярополец для разнообразия и для того, чтобы развлечь немножко, и забудут там, так же как и во вся­ком другом месте. Нет, серьезно, любезный братец, сжалься над нами и не оставляй нас!