Жизнь – сапожок непарный. Книга первая - Тамара Владиславовна Петкевич

Но я иным провидением знала, что и так всё погублено, ничего я к тому не прибавила, не убавила. Меня быстро увели, и я провалилась в сон, где не было ни допросов, ни людей, ни меня самой. Как немое кино, вспоминала я потом жестикуляцию и мимические экзерсисы следователя за спиной его соратника. Это всё не имело ко мне ни-ка-ко-го отношения.

* * *

Подписать «дело» меня вызвали днём. «Дело» представляло собой толстенную розовую папку. Я открыла его, как книгу про кого-то чужого. На первой странице – моя фотография, на шее бирка с номером, в фас, в профиль, чёрные отпечатки пальцев. Затем анкетные данные. В результате к суду за мной остались две статьи: 58–10, часть 2-я – контрреволюционная агитация во время войны, – и 59–7 (так, кажется) – антисемитизм. Следователь указал, где надо расписаться в том, что меня ознакомили с «делом».

– Можете посмотреть дальше! – не без ехидства заметил он.

Я перевернула следующую страницу розовой папки. Там была фотография Эрика с такой же биркой и номером. Худой, обрит. Отпечатки пальцев. Схватила боль. Хотела захлопнуть папку… но что-то странное, едва мелькнувшее, остановило: незнакомая фамилия! Фамилия: Ветроградов. Имя: Эрик. Отчество: Павлович. Почему Ветроградов? Почему Павлович? Ведь я же знала, что отца Эрика зовут не Павлом. И фамилии наших отцов начинались на букву «П».

– Что это? – спросила я.

– То, что видите! Ваш муж во всей красе своей фантазии, – удовлетворённо заметил следователь.

Я была в растерянности. Невозможно было допустить, чтобы Эрик всерьёз выдавал себя за вымышленного человека. Если так, он болен! Но потом пришло другое соображение: а может, это мудрее, чем кажется на первый взгляд? Может, эта абракадабра рождена в ответ на абсурдность обвинения? И показалось, что я набрела на истинное побуждение Эрика: он смеялся над ними! Нашёл свой способ посмеяться. В нём сработал какой-то другой, лукавый механизм. Не столь примитивный, как у меня. В этом измышлении я готова была увидеть изобретательность, способность к игре. И потому-то следователь так люто ненавидел его?! Конечно!

Впрочем, профессор Ветроградов не был придуманной фигурой. Эрик вспоминал это имя наряду с Оппелем, Вреденами, рассказывал о его исследованиях психических аномалий. Зачем он выбрал его в отцы? Когда такие загадки связаны с близким человеком, мыслишь кратко: ты не знал его до конца. Хотя бы на минуту надо было его увидеть! На минуту – наедине! От этого зависело многое. Я перевернула страницу. За предыдущей шла другая анкета. Там было всё, как на самом деле. Я захлопнула папку, так ничего и не поняв. Следователь не вызывал дежурного: что-то собирался сказать.

– Послушайте меня! Прошу! На суде вы должны всё отрицать!

– Что – всё?

Я не пыталась вникать в смысл чрезмерной заинтересованности, чуть ли не пафоса «личной» борьбы следователя за мою судьбу. Жалость? Потребность оправдаться перед собой за безнравственность службы?

Меня не били. Не держали под прожекторами и не гасили об меня папиросы. Следователь неоднократно рвал в клочки то ли протоколы, то ли доносы. Возможно, самое страшное он от меня отвёл. Но меня не умиляли, не трогали его манипуляции со следственными материалами. По данному ему службой и личному заносчивому праву следователь решил прополоть мою жизнь, вырвать из неё сорняки, показать, как много в ней фальшивых и ненужных людей, но превысил все допустимые пределы. В намерении переформировать другого человека он, заодно с монстром-государством, содрал весь дёрн с ещё зелёными, нерешительными побегами двадцатитрёхлетней жизни. Мне нечего стало на себя натянуть. Я не имела никакой защиты. Всё причиняло боль. В тот момент я, однако, радовалась, что следственная мука позади и что я не буду больше видеть этого непрояснённого, сумбурного «врачевателя».

Через несколько дней объявили: завтра суд. Весь день в канун суда я была в приподнятом настроении. Бог весть откуда это взялось. Следующий день должен был принести встречу с Эриком и решение суда. В камере были уже все новенькие. Я стирала свои мелочи. Мыла голову. Кто-то из женщин поливал мне из кружки. Утром 4 мая 1943 года, в день суда, женщины в каземате наставляли меня:

– Нет, нет, идите в сереньком костюмчике… Волосы зачешите, как было неделю назад… Да не так. Давайте я поправлю… Увидят вас, заулыбаются, освободят… Помяните моё слово: уйдёте с суда на волю… Счастливо! Благослови вас Бог…

Я всех перецеловала.

– И вам дай Бог! Прощайте!

Сердце рвалось куда-то в поднебесье с такой безумной силой, что и вправду нельзя было не отпустить меня на свободу. Откуда это беспричинное, неуместное ликование? Меня вывели на тюремный двор. Май, весна! В воздухе – вкус свежести: льнул шелковистый ветерок. Бездна жизни во всём. Во дворе толпились конвоиры. Стоял начальник тюрьмы, чьим именем я грозила когда-то следователю, – седой усатый фронтовик с орденами на кителе. Глядя на меня, он взаправду улыбался.

– Ну, – сказал он, – почти уверен: пойдёте на свободу.

Свобода! Господи, свобода! Если бы только она одна, и ничего больше!

– А сами-то верите, что выйдете на волю? – спросил начальник тюрьмы.

Обо что-то споткнулась в себе.

– Не-е-ет, – сказала вместо трепыхавшего в груди – «хочу верить».

– Вот тебе и раз! – разочарованно промычал он.

Только когда меня вывели за ворота внутренней тюрьмы НКВД, я осознала, что меня конвоируют четверо охранников. Двое впереди, двое позади с винтовками наперевес. Почему так много? На секунду изумилась, но вдруг увидела – улицы города, клейкие листики деревьев, мчащиеся машины, солнце, людей. Простор, весна почти физически втянули в себя, и конвойная четвёрка превратилась в тоненькую железную паутинку вокруг, совсем вроде несущественную в океане воздуха, воли и ароматов. Вокруг буквально гремел солнечный, благоуханный день.

Отвыкнув в тюрьме от простора, я шла как во сне, странно перемешанном с явью. Шла, ступала по земле: вошла в этот отдельный сияющий день, как в престольный праздник. Знают ли эти люди, что они на воле? Что воля имеет запах, вкус, необозримость? А люди эти стояли в длиннющей очереди вдоль дома с вывеской «Нан», что значит по-киргизски «хлеб». Ведь идёт война. Война! Я вспомнила листики плотной бумаги с квадратиками для числа, месяца – карточки на хлеб, на продукты. И конкретность войны, очередей потеснила весенний день и волю. «Я попрошусь на фронт! Во взрыв! В удар! В огонь! Чтоб удержать цельность, смысл жизни и смерти, нужна чистота действий. Это сейчас только там, на войне. Не в тюрьме».

Прохожие оглядывались: ведут государственного преступника! Вот знакомое лицо… На меня глянули и отвернулись: «не вижу,