И. Мартынов - Книгоиздатель Николай Новиков

К осени 1793 г. цензоры с горем пополам закончили работу. Реестры книг, подлежащих как сожжению[250], так и передаче в Заиконоспасскую академию и Университет[251], составлены ими на крайне низком даже для того времени библиографическом уровне. А ведь среди них был высококвалифицированный библиотекарь И. А. Гейм, да и остальные цензоры несомненно умели работать с книгой. Московский главнокомандующий остался очень ими недоволен. Когда в апреле 1794 г. в Гендриковом доме была найдена новая палата с книгами, которая при первом осмотре не была отперта, Прозоровский, призвав снова цензоров, обратился к ним с грозным предупреждением: «Я при сем случае долгом поставляю напомянуть вам цензировать книги с всеприлежнейшим вниманием, как от каждого требует верноподданический долг. Из книг, вами непризнаных за непозволенные, трагедия (Вольтера) „Смерть Кесарева“ (М., 1787) весьма недостойна существования»[252]. Вслед за тем, 23 апреля 1794 г., главнокомандующий предписал, «чтобы в число вредных книг отложили книгу под названием „Размышления о делах божиих“ (Ч. 1–4. М., 1787–1788), также и две трагедии под названием: первая „Смерть Цесарева“ и вторая „Юлий Цесарь“ (трагедия В. Шекспира. М., 1787) [253]. Так, в годы, когда слово „цареубийство“ приводило в трепет монархов, был уничтожен один из лучших переводческих опытов Карамзина. Больше повезло религиозно-назидательному журналу „Размышления о делах божиих“. Об этом свидетельствует распоряжение Прозоровского, направленое им 22 июня 1794 г. Д. А. Олсуфьеву и А. П. Курбатову: „По причине, что цензоры, разбиравшие книги в доме Новикова, книгу под названием „Размышления о делах божиих“ в одной палатке поместили в число мистических книг, то отдана она была, как вам известно, прежде назначенному для рассматривания книг цензору церкви Трех святителей Прокопиеву для лучшего о содержании ее удостоверения, и сей протоиерей одобряет ее, яко книгу, к пользу относящуюся; почему и предписываю вам сию книгу, сколько у кого отобрано было, возвратить хозяевам“»[254].

От судей крамольные книги перешли в руки палачей. Эта роль была отведена управляющему Московским приказом общественного призрения А. П. Курбатову и адъютанту Прозоровского С. С. Кушникову. Екатерина II предпочитала вершить черные дела под покровом тайны. Еще за несколько лет до ареста Новикова она со столь характерным для нее лицемерием писала в Сенат об одной из безымянных жертв своего царствования: «Мне о книге говорил Шешковский, что она сумнительна; понеже в ней государские имена и о боге много написано, так довольно будет, отобрав, в Сенате истребить — не палачем» [255]. В этом же духе была составлена 31 октября 1793 г. инструкция Прозоровского А. П. Курбатову:

«…Хранившиеся в Синодальной конторе[256] книги мною отданы под смотрение ваше так, как все в лавках и в деревне Новикова забранные непозволительные книги в вашем же смотрении находятся, а ныне докладывали мне определенные к разбору помянутых библиотек цензоры, что ими все книги в тех библиотеках разобраны, а остается только небольшая часть связок рукописных и печатных, то я и предписал им, отобрав все запрещенные и вредные книги в особый покой, отдать оные вам.

Вам же предписываю… согласясь с адъютантом моим Кушниковым, начинайте неприметным образом все прочие книги истреблять, предавая огню на каменных кирпичных заводах, начиная первоначально (ежели всех сжечь удобности не найдете) полученные из Синодальной конторы, потом хранящиеся в вашем смотрении, а, наконец, и состоящие в доме Новикова. Вывозить оные из города должно попозже в вечеру или поутру до света. Какое для сего пособие вам потребно будет от стороны полицмейстера, об оном с ним изъясниться, и исполнено будет, как я о том и предписание ему дал. А на чем сии книги вывозить я адъютанту Кушникову приказал, который будет иметь и одного офицера из ординарцев моих для препровождения. Вам же предписываю не поверять Никому, а лично самим вам и адъютанту Кушникову смотреть, чтобы при вас книги для перевозу в фуры вложены были и все при вас же обоих вынуты и сожжены были. И стараться все со всевозможной скромностью исполнить и по исполнении мне репортовать»[257].

18 500 книг были брошены в огонь[258]. В печах кирпичных заводов сгорели не только труды известных мистиков и алхимиков, но и политический трактат Вольтера «Набат на разбуждение королей» (1779), написанный и переведенный на русский язык по заказу Екатерины 11. Единственной светской книгой на иностранном языке, обреченной на сожжение, оказалось собрание сочинений Николы Макиавелли. Было что-то символическое в уничтожении трудов теоретика политического цинизма циниками-практиками! Весть о «подвигах» Курбатова и Кушникова, «несколько ночей сряду» занимавшихся истреблением новиковских книг, разнеслась по всей Москве и вызвала новые насмешки над генералом-инквизитором [259].

Екатерина II проявила черную неблагодарность к Прозоровскому. Советник Московской уголовной палаты Д. А. Олсуфьев, «выискавший» в Авдотьине компрометирующие масонов бумаги, получил в награду орден, гусары Жевахова — годовое жалование. Еще щедрее было вознаграждение Шешковскому. 5 мая 1793 г. императрица пожаловала главному палачу Российской империи из «кабинетской суммы» 10 тыс. руб. и тысячу — на нужды его канцелярии, а после смерти Шешковского, в апреле 1794 г., вручила такую же сумму вдове «за ревностную службу» покойного супруга[260]. Только заслуги организатора «дела Новикова» остались без воздания. «Князь Прозоровский, приехавший из Москвы, — записал в дневнике 26 января 1793 г. А. В. Храповицкий, — помешал читать газеты. (Императрица) спросила у меня: Знает ли он сам, зачем приехал? — Я промолчал. — Он приехал, сиречь, к награде за истребление мартинистов:»[261]. Вместо награды Прозоровского за ненадобностью «по собственному желанию» уволили «от главного начальства в Москве».

К началу 1793 г. Новиков был полностью разорен. «Мистические» книги сожгли, остатки библиотеки передали Московскому университету и Заиконоспасской академии, а все остальное движимое и недвижимое имущество просветителя — дома, орловскую деревню, типографское оборудование, бумагу, книжный склад и аптеку решили продать с аукционных торгов для расплаты с его многочисленными кредиторами.

Судя по «Описи имению Новикова», составленной 14 июня 1795 г. Московским приказом общественного призрения, к продаже назначались «разного звания» книги на общую сумму в 690 тыс. руб.[262] Особое место среди них занимали незаконченные новиковские издания, которые, по согласованию с местной полицией, переходили к «покупщикам с правом допечатания»[263]. Распродажа имущества шлиссельбургского узника справедливо представлялась начальникам Приказа делом чрезвычайно хлопотным и не слишком прибыльным. «Единственная выручка денег может быть за книги, — писали они в сентябре 1795 г. новому московскому главнокомандующему М. М. Измайлову, — но и сия продажа, если будет продолжаться порознь каждого сочинения по одному экземпляру, то кроме того, что не скоро получится предназначенная за оные сумма, а особливо ежели не учредить оной на точном положении лавочной продажи, но притом статься может, что по выкупе лучших сочинений большая часть останутся не проданы; ежели же продавать целыми каталогами, то никто оных купить не может, кроме книгопродавцев, которые и все вместе едва ли десятую долю могут наличною суммою заплатить противу того, чего оные стоят. Притом же и книги подвержены немалой порче из-за бесхозяйственного за оными присмотра… Немалое число книг сгнило от течи комнат, когда оные были заперты; а как некоторые книги составлены из нескольких частей, то за повреждением одной или двух из оных или некоторого числа из них листов не могут быть проданы и остальные части, чего и предупредить нельзя, не имея на то особой суммы, чтоб повреждения Никольскому дому, где ныне книжный магазин и лавка, исправить, и без определения способных к содержанию книг в должном порядке людей, которым производить должно пристойное жалованье»[264].