Жак де Ланглад - Оскар Уайльд, или Правда масок

Вы утверждали, что я обрисовал Суинберна как фанфарона, рисующегося своей порочностью. Это весьма удивило бы поэта, который ведет в своем деревенском доме аскетическую жизнь, полностью посвятив себя искусству и литературе…

У Шекспира и его современников — Уэбстера и Форда — звучит в творчестве голос человеческого естества. В творчестве же Суинберна впервые прозвучал голос плоти, терзаемой желанием и памятью, наслаждением и угрызениями совести, плодовитостью и бесплодием. Английская читающая публика с ее обычным лицемерием, ханжеством и филистерством не увидела в произведении искусства самого искусства — она искала там человека. Так как она всегда путает человека с его созданиями, ей кажется, что для того чтобы создать Гамлета, надо быть немного меланхоликом, а для того чтобы изобразить короля Лира — полным безумцем. Вот так и сложили о Суинберне легенду как о чудище, пожирающем детей»[361].

Уайльд аплодировал Муне-Сюлли, наведывался к Констану Коклену, появлялся в салонах, где вовсю обсуждались последние сплетни: самоубийство генерала Буланже на могиле любовницы, нищенская смерть Артюра Рембо, русская экзотика Тургенева, мужеподобная женщина мадам Дьелафуа. Возвращаясь к себе в гостиницу, он заканчивал править «Саломею», идею написания которой подсказала ему картина Гюстава Моро «Явление». Уайльд работал над пьесой с начала октября, уединяясь в тиши гостиничного номера или, если верить легенде, наоборот, погружаясь в суматоху «Гранд кафе», где, как рассказывают, он как-то за ужином попросил дирижера цыганского оркестра: «Я сочиняю пьесу о женщине, которая танцует босиком в крови только что убитого по ее приказу мужчины. Я бы хотел, чтобы вы сыграли что-нибудь, что гармонировало бы с моими мыслями»[362]. И оркестр грянул дикую и ужасную музыку, нагоняя страх на посетителей.

В июне 1891 года Оскар Уайльд послал экземпляр «Портрета Дориана Грея» молодому французскому поэту со следующим посвящением: «В подарок Пьеру Луису от его друга Оскара Уайльда». Теперь он вновь встретился с ним в Париже и принял его приглашение отужинать вместе: «Дорогой мсье Луис, я с огромным удовольствием принимаю любезное и дивное приглашение, которое Вы, вместе с г-ном Жидом, были так добры направить мне. Надеюсь, что Вы вскоре уточните время и место встречи. У меня сохранилось восхитительное воспоминание о том времени, что мы провели вместе тогда за завтраком, и о чудесном приеме, который Вы мне оказали. Я надеюсь, что когда-нибудь молодые французские поэты полюбят меня так же, как я люблю их сейчас. Французская поэзия всегда была для меня одной из самых обожаемых любовниц, и я был бы счастлив надеяться, что сумею найти настоящих друзей среди поэтов Франции. Прошу передать г-ну Жиду мои самые теплые приветствия. Прошу и Вас, дорогой мсье Луис, также принять их[363]»[364]. Луис прислал ответ: «Дорогой мсье, если Вы не возражаете, мы предлагаем встретиться в кафе „Аркур“ на Пляс де ля Сорбонн около восьми часов вечера. Позвольте поблагодарить Вас за честь и удовольствие, которые вы нам оказываете…»

Пьеру Луису в то время было всего двадцать лет. Он подружился с Андре Жидом в Эльзасском училище и считал себя эстетом. Он основал литературный журнал «Ушная раковина», с которым сотрудничали Леконт де Лиль, Суинберн, Эредиа, Малларме и Оскар Уайльд. Став близким другом Хозе-Марии де Эредиа, Пьер Луис женился на его младшей дочери Луизе. Он уже более двух лет был знаком с Сарой Бернар; так же как и Оскар Уайльд, он восхищался красотой во всех ее проявлениях, однако остерегался древнегреческих форм, в которые облекались страсти Оскара, говорившего о юном поэте: «Он слишком красив для мужчины. Ему следует остерегаться богов», — добавляя, быть может, не без горечи: — «Он не боялся богов и любил богинь»[365]. Молодые люди познакомились в начале года у Малларме, а 1 мая в третьем выпуске «Ушной раковины» можно было прочесть стихотворение Луиса «Танцующая женщина», посвященное Уайльду; в окончательном варианте оно будет называться «Танцовщица».

Она юна и, обнаженная, танцует,Качая бедрами, в восторге сладострастном.Алеет рот под стать пионам красным,А взор из-под ресниц любого околдует.

О, нежный трепет полушарий белых.Что тянутся с мольбой к невидимым устам,И золотистых плеч земная красотаУносит ввысь, в небесные пределы.

Но вот, откинув стан, она явилаВолшебной прелести живот, что от дыханьяПодрагивает словно бы в томленье.

И хрупких лилий двух призывные движеньяНад паутинкой платья в ожиданьеКак будто шепчут: «Где же ты, мой милый?»[366][367]

Легендарный образ Уайльда — зеленая гвоздика, входившая в моду в Париже с его легкой руки, а также его утонченный эстетизм произвели на юного Луиса огромное впечатление, и он поблагодарил Поля Валери за стихотворение, в котором тот воспел близкий обоим культ красоты, написав чудесные строки, как бы напоминающие о Уайльде 80-х годов:

В молчанье благостном вас за руку возьмуИ вместе двинемся неведомой тропой.Я понесу подсолнух — свет земной,Вы — лилию, жемчужную луну[368].

Итак, оба писателя сидели в кафе «Аркур» и ожидали появления Оскара Уайльда во всем блеске его парижской славы. Андре Жиду было двадцать два года, и он только что покинул суровое лоно семьи, где половой акт считался опасным и запретным деянием. Детские и юношеские его годы прошли в окружении трех женщин крайне строгого нрава, которые всячески скрывали от него жизненные реалии и приучили в ужасе спасаться бегством от любых соблазнов. Пьер Луис вытащил Жида из этого затворничества, привел его к Малларме, познакомил с Марселем Прустом, Полем Валери и, наконец, теперь — с Оскаром Уайльдом. А вот и он: богатая шуба наброшена на бархатную куртку, украшенную гвоздикой, руки унизаны перстнями, на губах улыбка. Молодые люди коротко представились, и Оскар Уайльд сразу начал рассказывать о «Саломее», работа над которой как раз близилась к концу. Андре Жид был очарован: «Уайльд не просто говорил, он повествовал; повествовал не переставая на протяжении всего ужина. Он повествовал негромко и неторопливо; уже один его голос сам по себе был чудом. Он прекрасно говорил по-французски, но нарочно делал вид, что подбирает то или иное слово, когда хотел обратить на него внимание слушателей. У него почти не было никакого акцента, он проявлялся лишь в той мере, в которой этого хотел сам Оскар, придавая иногда отдельным словам новое и незнакомое звучание»[369]. Когда ужин заканчивался, Оскар Уайльд взял Андре Жида под руку, и колдовство продолжалось.