Кузьма Белоконь - В пылающем небе

Попросили рассказать биографию. Наверное, от волнения я изложил ее за какую-то минуту: родился… учился… воюю…

Первым взял слово член партбюро командир полка Ермилов:

– Воюет Белоконь неплохо, – начал он, – но я уверен, что когда станет коммунистом, то будет еще крепче бить фашистов. – И, посмотрев на присутствующих, закончил: – Предлагаю удовлетворить его просьбу.

Ивана Афанасьевича поддержали все члены партбюро и тут же горячо поздравили меня со вступлением в ряды Коммунистической партии.

…Уже давно был объявлен отбой, в землянке все спали, а я не мог уснуть. Мне все слышался голос Ермилова: «Когда станет коммунистом, то будет еще крепче бить фашистов».

«Я должен оправдать высокое звание коммуниста – это мой долг. В любой обстановке, которая может сложиться в бою, никогда не дрогну перед врагом, никогда не уроню чести коммуниста», – думал я, вновь и вновь вспоминая, кто и что говорил, о чем спрашивали меня на заседании, партийного бюро. «С завтрашнего дня я буду подниматься в воздух и идти в бой не просто летчиком, – думал я, – а советским летчиком-коммунистом».

5 ноября сто третий, теперь уже во главе с Ермиловым, перелетел на небольшую площадку возле полустанка Исти-Су в районе Грозного и вошел в состав 230-й штурмовой авиадивизии, которой командовал Герой Советского Союза полковник Семен Григорьевич Гетьман. Из-за наступившей осенней распутицы боевой работы мы вынужденно не вели, и только в конце ноября, когда заморозки немного стянули землю, перелетели на оперативный аэродром.

К этому времени обстановка на Северном Кавказе складывалась в нашу пользу: гитлеровцы выдохлись в своем наступлении и вынуждены были перейти к обороне. Не удалось им осуществить свои планы захвата Грозного, не говоря уже о Баку. Сталинградская битва эхом отозвалась на кавказской земле.

Летчики не могли дождаться, когда начнется настоящая работа. Особое нетерпение проявляли наши новички.

– Прямо-таки руки чешутся на фашистов, – негодовал здоровяк Владимир Бойко, и его огненно-красные волосы, подстриженные под ежик, казалось, еще больше становились дыбом.

Наконец, дождались. 29 ноября получен первый боевой приказ 230-й штурмовой дивизии. Командир дивизии Гетьман поставил задачу – нанести удар по скоплению вражеских войск и техники в пункте Ардон – это в 35 километрах северо-западнее Орджоникидзе. В шестерку капитана Попова вошли: Федор Громов, Николай Гайворонский, Сергей Аверьянов, Александр Марченко и Владимир Бойко. Безвозвратно ушло то время, когда мы летали без сопровождения, и большие стаи «мессеров» до крайности наглели.

Сейчас с группой Сергея Попова идет восемь истребителей.

Подлетая к цели, летчики увидели Ардон, забитый машинами. На южной окраине, у реки, до трех десятков замаскированных танков, по восточному берегу реки Ардон много пехоты в окопах. И вдруг небо почернело от разрывов зенитных снарядов. А молодой летчик Бойко в этой сложной обстановке замешкался. Опытный глаз Попова сразу это заметил, он тут же скомандовал открытым текстом:

– Бойко, маневрируй!

Но в это мгновение от прямого попадания снаряда отвалился хвост самолета. Одновременно с началом беспорядочного падения от «ила» отделилась черная точка, и тут же сверкнул белизной купол парашюта.

Нет ничего тяжелее, как видеть гибель товарища и сознавать, что ты ничем не можешь ему помочь. На глазах у всех Володя спустился на парашюте прямо туда, где кишмя кишели гитлеровцы, а до своих – далеко. Что могли предпринять его товарищи в это мгновение? И Попов пошел на дерзость. После сбрасывания бомб вся группа в адском огне носилась над самой землей там, где приземлился Бойко, чтобы дать возможность Володе убежать в какое-нибудь укрытие. К сожалению, гораздо позже стало известно, что этого сделать ему не удалось.

Попов еще не возвратился, а вторая шестерка готовилась на ту же цель. Кроме ведущего Емельянова, Георгия Тришкина и меня, в первый боевой вылет вышли друзья Владимира: Харлан, Малюта и Корсунский. Наблюдая за этими ребятами, я вспомнил, как 26 июня 1941 года тоже вот так волновался, хотя и старался не подавать вида. И не верю тому, кто говорит, что, уходя на выполнение боевого задания, не испытывает никакого волнения. По-моему, это просто бахвальство. Одевая парашют перед взлетом, летчик знал, что идет в бой и никто при этом ему жизни не гарантирует. Но он понимал, что может погибнуть во имя великой цели – победы советского народа над немецко-фашистскими захватчиками. Поэтому чувство долга побеждало чувство страха. В этом, видимо, и состоит смысл героического подвига. Можно и надо преодолевать чувство страха, а волнение было всегда. Но страх и волнение – это не одно и то же.

Перед этим вылетом Корсунский неестественно, по поводу и без повода, смеялся. Харлан курил гораздо чаще, чем обычно, а Малюта все время молчал, чего раньше с ним не бывало. Волнение перед уходом в бой каждый выражал по-своему. И в такие минуты очень важно было укрепить в них веру в свои силы, отвлечь от мысли, что он идет в бой, будут стрелять, а то могут и сбить – все может быть. Как это делать, никто, конечно, готовых формул и рецептов не давал. Сами командиры подбирали ключи к настроению летчика.

Уже в это время, будучи командиром звена, я применял разные подходы. Одному расскажешь какой-нибудь смешной случай из жизни летчика, другому – веселый авиационный анекдот, у третьего – спросишь, что из дому пишут, а то и просто сядешь с парнем на чурбак, по-дружески закуришь с ним, поговоришь о каких-нибудь пустяках, и видишь, как на твоих глазах меняется настроение человека.

Фронтовая жизнь показала, что на самолете-штурмовике самые трудные боевые вылеты – первые десяток-полтора. Это своего рода барьер, который преодолевается нелегко. У летчика, только что закончившего авиаучилище, время уходило на то, чтобы следить за показаниями приборов, на работу со множеством рычагов и тумблеров в кабине, тогда как опытный фронтовик все эти действия отрабатывал до автоматизма. Он сосредоточивал все внимание на меткое поражение цели, наблюдение за воздушной обстановкой, противозенитный маневр. Поэтому командиры звеньев и эскадрилий добивались от новичков отработки до совершенства именно таких действий. Кто быстрее с этим справлялся, тот уверенней преодолевал барьер молодого летчика.

Но вернемся к вылету шестерки, возглавляемой Емельяновым. Кроме того, что с нами летели три необстрелянных хлопца, это боевое задание имело еще одну особенность: вместе с бомбами мы впервые везли необыкновенный груз – все свободное пространство бомбовых люков техники заполнили листовками на русском, азербайджанском, кабардино-балкарском, осетинском, а также немецком и румынском языках. Они несли правду о первом за вторую мировую войну крупном поражении гитлеровских войск в битве под Москвой, невиданной битве у стен Сталинграда, положении на других фронтах, о неизбежной победе советского народа над немецко-фашистскими захватчиками в этой небывалой великой войне.