Марат Брухнов - Чака

Однако Сикуньяна, сын и наследник Звиде, рассудил, по-видимому, по-иному. Похоронив отца в далекой от земель предков стороне и не без оснований считая вождя зулу главным источником всех обрушившихся на ндвандве бед, он решил воспользоваться давним обычаем и отомстить врагу. Считалось общепринятым вслед за умершим властителем отправлять па тот свет не только ближайших его слуг, но и тех, кто принимал непосредственное участие в этих ритуальных убийствах. Правда, их уже убивали тайно, обычно бескровным способом — умганда, то есть удушением. На этот же раз Сикуньяна решил последовать примеру своего заклятого врага — Чаки, который не только оставил в живых некоего Хлати, принимавшего участие в похоронах Сензангаконы, но и приблизил его к себе. И сделал это Чака именно за нападение, совершенное Хлати из засады и причинившее такой жестокий урон арьергарду армии Звиде. Кое-кого из «могильщиков» Сикуньяна призвал к себе и, подробно рассказав историю Хлати, кстати сказать, прекрасно известную всем, прямо объявил им, что, по крайней мере, часть из них может спасти себе жизнь и имущество, если они согласятся принять участие в весьма рискованном, но славном предприятии: им предстоит на много ни мало как пробраться в самое логово льва и убить Чаку. Правда, отправляются они почти на верную гибель, но тут есть хоть какая-то возможность того, что кому-то и удастся уцелеть в поднявшейся после убийства суматохе, а кроме того, подвиг этот зачтется им как участие в очищающем обряде омовения копий. Смерть в бою любой предпочтет смерти от руки палача — и группа обреченных, соблюдая строжайшую тайну, отправилась в путь.

Чака, последнее время постоянно пребывавший в благодушном настроении, чаще обычного устраивал развлечения, нередко и сам принимая участие в танцах и веселье. Именно этим и решили воспользоваться посланцы Сикуньяны.

В тот день пиршество затянулось до позднего вечера, и Чака, не желая прерывать танца, велел зажечь факелы. В неверном свете горящего тростника убийцы вплотную подобрались к танцующему вождю. Один из них, выхватив ассегай, нанес удар, который мог бы оказаться роковым, не заметь Чака в последний момент опасность. Он попытался парировать его, и возможно, что это спасло ему жизнь. Наконечник копья, пройдя сквозь руку, вонзился под левый сосок, прошел между ребрами, не задев, однако, сердца. Посланцы Сикуньяны бросились врассыпную, нанося удары направо и налево, особенно стараясь поразить факельщиков и тем самым еще больше усилить возникшее замешательство. Момент для нападения был выбран исключительно удачно — им всем удалось скрыться.

В конце концов все-таки поймали трех мужчин, подозревавшихся в покушении. Вскоре была организована и карательная экспедиция, направленная против одного из враждебных племен. Воины зулу смели с лица земли несколько краалей и вернулись домой с богатой добычей.

Через несколько дней в Булавайо прибыл мистер Феруэлл, которого в ожидании возможных перемен срочно вызвал сюда Финн. Ранение Чаки лишний раз напомнило Феруэллу о бренности человеческой жизни, и он тут же решил позаботиться о вещах непреходящих, а именно о приобретении солидного земельного участка. Однако свое появление в Булавайо он объяснил Чаке исключительно тревогой о его здоровье.

Чака был растроган. То, что друг и посланец короля белых сам примчался сюда, можно было рассматривать как искреннее проявление дружбы. А дружбу Чака ценил больше всего на свете. Что же касается белых, то и здесь Чака руководствовался только желанием заключить с ними союз. Почему бы, пользуясь знаниями белых, — а в том, что познания их широки, Чака уже давно не сомневался, — не расширить свое влияние еще больше? Правда, посланцы белого вождя, прибывшие на его земли, преимущественно жадны, хвастливы и глупы. Они придают огромное значение вещам несущественным и пустым, не умея при этом пользоваться подлинными благами. Взять хотя бы того же Феруэлла, которому вдруг понадобилось, чтобы Чака поставил какую-то закорючку на исчерканном значками белых клочке гнилой кожи. Если Мсимбити правильно переводит его слова, то получается, что без этого белые соплеменники Феруэлла не признают за ним права на пребывание в отведенном ему Чакой месте. Благодушно посмеиваясь, Чака объяснил ему, что земли эти почти безлюдны и что достаточно сослаться на волю вождя зулу, чтобы никто не посмел чинить препятствий его другу, но Феруэлл снова затараторил, изредка вставляя в свою речь зулусские слова. Мсимбити растерянно умолк. Чака давно уже утратил интерес к предмету их разговора, но просительные интонации человека, только что прибывшего выразить свое соболезнование, заставили его сделать тому и эту поблажку. Он протянул руку за бумагой. Однако Феруэлл попросил стоявших рядом индун подойти поближе и, изредка поглядывая на бумагу, снова заговорил по-английски. Понимая, что белый друг выполняет какой-то важный обряд, Чака решил не мешать ему довести дело до конца. По его знаку индуны слушали незнакомые слова, сохраняя невозмутимую серьезность. А Феруэлл с таким торжественным выражением лица, будто дело шло о его жизни, продолжал свою непонятную речь.

«Я, ингуос (нкоси, что означает «вождь») Чака, король зулусов и страны Наталь, властитель всей области, простирающейся от Наталя до бухты. Делагоа, унаследованной мною от отца… по доброй воле и в обмен на товары сим предоставляю, передаю и продаю Ф. Дж. Феруэллу и K° на вечные времена… порт или гавань Наталь… и окружающую территорию, описанную ниже, а именно: мыс или полуостров у юго-западного входа, а также весь район, простирающийся к югу от Порт-Наталя и далее вдоль берега моря на север и на восток до реки, известной под туземным названием Гумгелоте, протекающей примерно в двадцати пяти милях к северо-востоку от Порт-Наталя, а также всю территорию, простирающуюся в глубь материка до владений нации, именуемой зулусами «Говангневко», примерно на сто миль, со всеми правами на реки, леса, недра и все, что в них находится (…) В удостоверение чего я приложил свою руку, полностью сознавая, что тем самым принимаю на себя все условия и обязательства (…) и по доброй воле даю свое согласие (…) в присутствии вышеупомянутого Ф. Дж. Феруэлла, которого я сим признаю вождем данной страны, обладающего всей полнотой власти над теми туземцами, какие пожелают остаться там (…) при условии предоставления ему скота и кукурузы (…) в качестве вознаграждения за доброту его ко мне, когда я страдал от раны».

Наконец Феруэлл замолчал. Индуны насторожились, не зная, чего от них теперь потребуют. Англичанин протянул бумагу Чаке и, так и не выпуская ее из рук, подал ему перо, предусмотрительно обмакнув его в темную жидкость. Чака нарисовал на указанном месте значок. Перо скрипело и вертелось в руке. Вся эта церемония уже стала раздражать его. Злясь на собственную неловкость, он сурово глянул на вождей, и они поспешно намалевали на бумаге что кому вздумалось, лишь бы поскорее отвязаться от неприятного дела. Но радость и облегчение, отразившиеся на лице белого, были дополнительной наградой за участие в этом бессмысленном обряде.