Борис Евгеньев - Радищев

Такие же письма Воронцов направил к губернаторам Нижнего Новгорода, Перми и Иркутска.

С этого времени начинается дружеская, постоянная забота Воронцова о Радищеве и его семье — забота, которая грозила Воронцову серьезными неприятностями и которая лучше всего доказывала искренность дружеских чувств «душесильного» человека к опальному изгнаннику.

Отзывчивый и чуткий Радищев высоко ценил эту дружбу. С дороги, повидимому из Твери, он писал Воронцову:

«Если бы возможно было мне развернуть мое. сердце, верьте, нелицемерною чертою означена бы явилась в нем начертана благодарность неизреченная. Когда все, казалося, меня оставляло, я ощущал, что благодетельная твоя рука носилась надо мною…»

Тверской губернатор извещал графа: «Посланный от меня возвратился и довез г-на Радищева до Москвы в весьма слабом здоровьи, так что, уповаю, до выздоровления пути он продолжать не может».

В Москву приехали родители Радищева проститься с сыном. Они снабдили его на дорогу всем необходимым.

Путь предстоял Радищеву долгий и трудный: через Нижний Новгород, на Тобольск, Томск, Иркутск. От Иркутска нужно было свернуть в сторону с большой сибирской дороги и ехать вдоль диких берегов могучей Лены — 500 верст на север, в глушь, — до Илимского острога.

С Казани началась зима. Ночью выпал снег. Садясь утром в кибитку, Радищев полной грудью вдохнул морозный воздух.

«Выехав из Нижнего, я было занемог совершенно, — писал он с дороги Воронцову. — Наступившая зима и морозы укрепили слабое мое телосложение, и я теперь, слава богу, здоров..»

С обычным своим пристальным и живым вниманием он всматривался во все новое, что открывалось перед ним в дороге.

В пути он вел дневник, в который записывал свои дорожные впечатления в виде кратких, отрывочных записей, из которых видно, что его интересовало решительно все, что проходило перед его глазами: новые пейзажи, нравы и обычаи, промыслы, а больше всего — жизнь и быт народа.

Все занимало его: и высокие кички с бахромою и шитьем на бабах в вотских деревнях, и веселый шумный торг хлебом, рыбой, воском, медом, крашеной посудой в Перми, и старинная бревенчатая крепость в Кунгуре, строгановские заводы, домны, рудники…

Екатеринбург, Тюмень. Один за другим оставались позади города. Дорога вела все глубже и глубже в Сибирь.

Вглядываясь в пустынные снежные поля, верста за верстой ложившиеся между ним и его прошлой, привычной жизнью, Радищев не без тревожной тоски думал о том, что ожидает его в далеком, неведомом краю, «где подле дикости живет просвещение, где черта, пороки от ошибки и злость от остроумия отделяющая, теряется в неизмеримом земель пространстве и стуже за 30 градусов…» [109]

Забота о детях и в пути не давала ему покоя, хотя он знал, что они находятся в руках заменившей им мать доброй и заботливой Елизаветы Васильевны.

«Признаюсь, — писал он, — что чувствительно было видеть на себе железы, но разлука с детьми моими есть для меня томная смерть…»

Он старался не поддаваться тоске и тревоге. Из Перми он писал Воронцову:

«Душа моя болит и сердце страждет… Разум мой старался упражняться, сколько возможно, то чтением, то примечаниями и наблюдениями естественности, и иногда удается мне разгонять черноту мыслей…»

В этой измученной, но не сломленной душе таилась огромная сила жизни.

«Когда я стою на ночлеге, то могу читать, — пишет он Воронцову из Нижнего Новгорода; — когда еду, стараюсь замечать положение долин, буераков, гор, рек; учусь в самом деле тому, что иногда читал в истории земли; песок, глина, камень, все привлекает мое внимание. Не поверите, может быть, что я, с восхищением переехав Оку, вскарабкался на крутую гору и увидел в расселинах оной следы морских раковин! Не почтите, ваше сиятельство, сне каким-либо хвастовством; я выхватить стараюся, почасту бесплодно, из челюстей скорби спокойную хотя минуту, и если не могу утешаться чем-либо существенным, то стараюся заняться безделкою…»

В декабре 1790 года Радищев добрался до Тобольска.

Здесь Радищева встретили приветливо. Как видно, слух о нем дошел сюда. Его приглашали в гости. Он бывал даже в театре.

Тобольск в XVIII веке.

В Тобольске он ждал приезда Елизаветы Васильевны с младшими детьми.

Слабая здоровьем, но сильная духом, молодая женщина совершила немалый подвиг, решив оставить налаженную столичную жизнь и разделить с Радищевым его изгнание. Этим своим самоотверженным и благородным поступком она как бы предварила подвиг жен декабристов, поехавших в ссылку следом за своими мужьями.

Г. И. Ржевская, подруга Елизаветы Васильевны Рубановской по Смольному, пишет в своих «Памятных записках»:

«Искусное перо могло бы написать целую книгу о добродетелях, несчастиях и твердости духа госпожи Рубановской, которая послужила бы к «назиданию многих…»

Сам Радищев называл свою свояченицу «геройской женщиной».

Елизавета Васильевна привезла в Тобольск двух младших детей Радищева — сына и дочь; два старших сына были отправлены в Архангельск к их дяде Моисею Николаевичу, занимавшему там пост директора таможни.

«Получив в горести моей великую отраду приездом моих друзей, я чувствую, что существо мое обновляется», — писал Радищев Воронцову из Тобольска.

Он подробно рассказывает о своей жизни в этом старом русском городе, раскинувшемся у стыка Тобола и Иртыша, о занятиях с детьми, благодарит за книги и журналы, присланные ему Воронцовым, подробно описывает город, местные нравы, погоду.

Во время своего пребывания в Тобольске Радищев с большим интересом и вниманием изучал находившиеся в его распоряжении труды о Сибири. Он написал краткое «Описание тобольского наместничества», в котором подробно описывал торговлю края и с особым вниманием останавливался на положении местных народностей, говорил о жестокой эксплоатации остяков и тунгусов.

В бытность свою в Тобольске Радищев написал небольшое стихотворение. Возможно, что оно явилось поэтическим ответом на чей-то вопрос о причинах его ссылки.

Ты хочешь знать: кто я? что я? куда я еду? —Я тот же, что и был и буду весь мой век:Не скот, не дерево, не раб, но человек!Дорогу проложить, где не бывало следу,Для борзых[110] смельчаков и в прозе и в стихах,Чувствительным сердцам и истине я в страхВ острог Илимский еду.

В этих семи строках просто и сильно высказано утверждение, что он остался верен своим идеям, своему человеческому достоинству. Просто и сильно выражено осознание своей революционной роли.