Веселовский Владимирович - Скрытая биография

В зоне, выдав изрядное количество пинков, меня бросили в «шизо». Через несколько дней меня привели к оперуполномоченному – опять допрос, протокол, подписи и угрозы. Помог оклематься врач Боркин. Он освободил меня от работ на несколько дней.

Начались опять работы на лесоповале. Кончилось лето, осень, выпал снег. В один из воскресных дней, когда все лежали на нарах в ожидании очереди идти в столовую, за мной пришел охранник и отвел к «оперу». У него были еще двое в штатском -

судьи. Мне зачитали обвинение в совершении побега, и я расписался. «Преступление» квалифицировалось как контрреволюционный саботаж, и согласно статье 58, пункту 14, мне назначался срок наказания в десять лет исправительно-трудовых лагерей.

Пока оформлялись судом соответствующие бумаги, мысли мои были о том, как бы не опоздать в столовую, не потерять драгоценную пайку хлеба и черпак баланды. Наконец я услышал последнюю фразу: «…ранее отбытый срок не засчитывать. Новый срок в десять лет исчислять с момента судимости. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит». Я быстро расписался и бегом побежал в столовую. К счастью, пайки еще не раздавали. С этого дня я стал политическим заключенным.

Вскоре меня опять этапировали на «лудановскую каторгу». Всю зиму я терпеливо переживал царивший там произвол, старался не ввязываться ни в какие конфликты. Знал, что здесь запросто можно потерять жизнь. Смертной казни тогда не существовало. Матерым бандитам, ворам в законе, многократно судимым, имеющим срок, превышающий двадцать пять лет, терять нечего. Больше двадцати пяти лет срока не давали. Не было для них сдерживающего фактора, что ни сотвори – избей, ограбь, убей, – все равно больше двадцати пяти лет не дадут! Вот и развязался невиданный жестокий террор.

Чтобы избавиться от неугодного режима и тягот штрафного лагеря, бандюга затевал ссору с любым работягой. Мог размозжить ему голову любым подвернувшимся инструментом, зная, что больше уже имеющегося срока в двадцать пять лет ему не дадут. За убийство его долго содержали под следствием, не отправляя на работу. После суда его увозили в другой лагерь. Если и здесь несладко, он повторял то же самое, пока не попадал в приемлемое место заключения. О некоторых бандюгах шла слава: «У него мешок голов». Это означало, что он не раз убивал заключенных.

Однажды матерому вору в законе, сидевшему у костра, не понравилось мое высказывание в его адрес. Он ударил меня металлической штангой и поднялся для повторного удара. Зная, каков может быть результат, я решительно вскинул топор. Трудно сказать, чем бы закончился этот поединок, если бы не стрельба конвоира, вмешавшегося в этот инцидент.

Когда мы прибыли в зону, меня сразу отвели в «шизо», не выдав положенной пайки хлеба. Там меня раздели догола и втолкнули в холодную камеру. Мороз стоял за тридцать, стекло окошка было покрыто толстым слоем инея. Низкие дощатые нары были холодны, как лед. Земляной пол – еще холоднее. Чтобы не околеть, я, как попрыгунчик, все время подпрыгивал, переминался с ноги на ногу, размахивал руками, пытаясь согреться. Продолжалось это, как мне показалось, целую вечность. Наконец дверь отворилась. Мне бросили одежду, а затем перевели в другую камеру, где была плюсовая температура. На нарах сидели еще двое. Утром их вывели на работу, а к вечеру привели обратно. Они за что-то отбывали наказание в «шизо». Положение мое было бедственным. Я сильно исхудал и очень ослаб.

Что-то надо было делать, чтобы не погибнуть. Я решил объявить голодовку до тех пор, пока меня не вывезут из этой каторги. Когда утром меня вызвали на работу, я отказался выйти из карцера. По моему требованию мне принесли пару листов бумаги и ручку. Я написал заявление об объявленной голодовке и ее причинах на имя начальника Усть-Вымьлага. Опасаясь его пропажи, второй экземпляр заявления я оставил у себя. На другое утро передал его заключенному, которого приводили в камеру на ночь, чтобы он передал заявление шоферу лесовоза, а тот – в управление.

На четвертый день голодовки мне уже не хотелось есть. Через неделю начались галлюцинации, связанные с вкусной воображаемой пищей. В таком состоянии я увидел вошедшего в камеру охранника. Он сообщил, что меня ждет в санчасти доктор головного лагеря Боркин, просит меня прийти к нему.

Из уважения к этому человеку я поднялся и направился к выходу. На ступенях «шизо» меня ослепило яркое солнце, голова закружилась, и я начал терять сознание. С помощью охранника я добрался к домику санчасти. Алексей Александрович сидел в белом халате. Какое-то тепло исходило от этого человека. Он улыбался и приговаривал:

– Ах, Веселовский, Веселовский! Что же ты с собой сделал?

Он усадил меня на табуретку и стал расспрашивать. Все было ему понятно, но он настоятельно доказывал необходимость принять пищу:

– Завтра будет поздно! Спишут тебя, и никому ничего не докажешь!

Я категорически отказывался что-либо взять в рот до гарантии, что меня отсюда вывезут. Боркин повторял, что пищу надо принять именно сегодня, а завтра он обещал за мной обязательно приехать.

– Если это так будет – а я вам верю, – тогда я согласен пищу принять.

Боркин распорядился, и Лепила принес с кухни в железной миске какую-то жидкую эмульсию – какой-то отвар. Маленькими глотками я смог выпить половину порции.

На другой день приехал лесовоз, в его кабине сидел Боркин. Мне отдали все скопившиеся у охраны трехсотграммовые пайки хлеба, помогли взобраться в кабину, где я уселся рядом с Боркиным.

В головном штрафном лагпункте я долго не мог не только Работать, но и ходить – отлеживался на нарах, едва передвигаясь, получал в столовой баланду и больничные четыреста граммов хлеба. Спасибо Боркину! Когда я окреп, он устроил меня на кухню подсобным рабочим. Здесь еды перепадало больше, и поправка пошла быстрее. Однажды на кухню пришел с проверкой «опер». Он стал расспрашивать всех зеков, по какой статье судимы. Меня узнал, пробурчал:

– Откармливают тут беглецов.

На другой день в кухню меня не допустили, зачислили в лесоповальную бригаду. Выходил я с ней в лес, едва волоча ноги. Как мог, тюкал по сучьям топором. Все помнили мой побег через реку, и даже урки относились ко мне снисходительно. Боркин опять мне помог – меня назначили водовозом в зоне.

Перед самым отбоем у проходной уже стояла старенькая кляча, запряженная в сани, на которых лежала большая деревянная бочка. Я брал под уздцы лошадь, вел ее к колодцу, наполнял бочку и развозил воду. В первую очередь надо было обеспечить кухню, потом баню, затем бочки в бараках и санчасти. К утру к отводил лошадь на место – к проходной. Такая работа продолжалась всю ночь, уставал я неимоверно. Но на кухне меня подкармливали, и я старался.