Юрий Герт - Семейный архив

Написал письма тете Рае и тете Вере — и выдохся. Читаю «Сагу о Форсайтах» Голсуорси — потрясающе...

Вольтер где-то, кажется — в трактате о самоубийствах, приводит примеры того, как самоубийц удерживало от последнего шага только стремление закончить свой труд. Завершив его, они чувствовали ненужность своего существования и уходили из жизни... Вольтер прав, закончив нечто, чем долгое время жил, радости не испытываешь. Наоборот, настроение гадкое. Внутри пусто, выбит из колеи....

Я предупреждало — то, что напишу я сейчас — черное. Да, я — комсомолец Юрий Герт, пишу это, черт побери!

Когда я писал свое «Будущее наступает» (другого названия пока не придумал), я помнил: стоит на углу маленький, щупленький человек с бледным, худым лицом и говорит: «Я два дня ничего не ел». Если верить его словам, он инженер. Колхозники в эту зиму съели всех кошек и теперь берут их из города... Я знаю еще многое — менее красочное, но не менее страшное, дикое.

Когда же людям будет легче!

18 августа. «Будущее наступает». Отрывок, который мне почему-то больше других нравится.

После мрака жду света.

Сервантес

Пустынны равнины Кастилии. Ночь.

Грустнеет месяц двурогий.

Проникнутый лунной романтикой, я

Одиноко бреду по дороге.

Тихо. (Конечно, не так тихи

Ночи на острове Яве...)

Мне даже хотелось слагать стихи

И в них тишину эту славить...

«От Севильи до Саморры

Тихим сном Испанья спит,

Не поют тореадоры

И не слышно Карменсит.

Серебрят леса каштанов

Бледнолунные лучи.

В тишине куются планы,

В тишине куют мечи,

И на площади Алькалы

С черным грандом на коне

Маршируют генералы

В этой страшной тишине...»

Но вдруг я услышал тяжелый вздох

Под синей тенью маслины.

Поближе я подошел — и охнул

при виде такой картины:

Рыцарь! Представьте — из средних веков

Рыцарь в доспехах и шпорах!

Я в книжках читал про таких — но живых

Не видел еще до сих пор их!

Но он, смешной и печальный, был здесь —

Прошлого странным осколком...

И вдруг я заметил: его чулок

Заштопан зеленым шелком!

Кто не запомнил того чулка?..

— Ты ль это, бессмертный романтик?

О славный мой предок, тебя я узнал

Ты —Дон-Кихот из Ла-Манчи!

О угнетенных опора и щит!

На вас не надели колодки?

Не рыцарский вид ваш сегодня дивит,

А вы — без тюремной решетки!

Ведь справедливость, свободу, права

Изъял генерал из Испаньи,

Но ваша бунтующая голова

Все в том же великом мечтаньи?..

И ваш романтизм, — я дону кричал,

Рушит ли жизни сердцу?..

Я знаю: по латам вы — феодал,

Но демократ по сердцу!

С кем ты боролся, кого спасал,

Мне расскажи поскорее!

И где же великий Санчо Панса,

И где же твоя Дулъсинея ?..

Кихот улыбнулся грустно в ответ

И тихо сказал мне:

«Да, я живу четыреста лет,

Ты видишь меня не во сне,

Но за эти века стал я другим —

Не безумцем на Пенья-Побре,

Меня называют по всей стране

Алонсо Кихана Добрый...»

Плывут облаков овечьи стада,

Раздался совиный крик.

«Санчо давно в тюрьме, туда

Привел его язык.

А Дулъсинея, сказать я могу,

Оклеветана лживой прессой:

Любая крестьянка ни на дюйм

Не ниже любой принцессы».

Он долго молчал. И тень от олив

Стала длиннее. И вот,

Усмешкой тонкие губы скривив,

Заговорил Дон-Кихот:

«Испания — это большая тюрьма,

И, как я замечаю,

Одни испанцы в тюрьме сидят,

Другие — тюрьму охраняют...

Но сколько еще испанцы будут

Гнуться смиренно в позорном бессильи?..

Помощи с неба?.. Не будет оттуда,

Кроме церковного звона и гуда,

Сколько б ее ни просили!

Вспомните тридцать шестой!

Ни страха, ни сомненья...

Вы умирали стоя,

Но не ползали на коленях!»

Кихана умолк. Лунный свет

Блестел у него в глазах.

— Куда же идешь ты?.. — И мне в ответ

Торжественно он сказал:

— Я слышу борьбы и свободы набат,

Я рыцарь последний,

Я вечный солдат.

И вот Алонсо Кихана —

Трубите, герольды! Пусть слышит весь мир! —

Идет на последний Великий Турнир —

Идет в отряд к партизанам!..

24 августа. Сидя на очередной «пятнице» в областной библиотеке, я внимательно слушал докладчицу. Два года назад, когда она выступала на такой же «пятнице» с докладом о Пристли, а потом читала свои стихи, она была тоньше, изящней, красивей. Но и сейчас говорит с чувством, искренне, у нее приятный голос и обыкновенные, пошлые слова, которые она произносит, звучат с такой теплотой и силой, что она заставляет себя слушать. Вместе с тем я смотрю на эту девушку в зеленом платье с заброшенной за спину длинной косой и думаю: неужели она знает, как жить? Или она лжет — себе, всем? Но тогда — какое это дьявольское лицемерие, этот доклад «30 лет советской литературы»! В нем ни одной оригинальной мысли, о Маяковском вспомнила только в конце и произнесла о нем из вежливости 2-3 глупых слова. В процессе доклада я измышлял реформы для докладологии:

1/ Упразднить доклады как таковые, заменив их чтением стихов Маяковского, прозы Ильфа и Петрова и т.д.

2/ Отпускать восторженных эпитетов на доклад не больше одного процента от всех слов.