Анатолий Виноградов - Стендаль

Бейлю памятны и начальные строчки:

«Судьба наша почти совершилась. Все потеряно, и сама жизнь, если нам ее даруют, уйдет на оплакивание наших горестных бедствий и нашего постыдного бытия. Моя семья попала в список гонимых. Я это знаю. Но неужели ты желаешь, чтобы я, спасаясь от своих гонителей, отдался в руки предателей? Утешь мою мать. Побежденный ее слезами, я послушался ее: я бежал из Венеции, чтобы ускользнуть от начала преследования, которое всегда бывает страшнее продолжения. В довершение всех несчастий мы, итальянцы, омываем руки в крови Италии».

Конфалоньери называет Уго Фосколо «итальянским Маратом». Бейль думает: «О, как это верно!» Сын гречанки и венецианца, рожденный в 1778 году на острове Занте, самом цветущем из островов Ионического моря, великий мастер стиха, один из образованнейших людей Италии, — вот он в изгнании, скитается из города в город, вот он пишет прокламации против Наполеона, за которые Бонапарт объявляет его вне закона и оценивает его голову в двадцать пять тысяч золотых. И теперь по-прежнему «величайший гражданин Милана» скитается, спасаясь от австрийских жандармов. Вот он, без обуви, в разодранной одежде, пользуясь огромным стечением миланской молодежи в парке у колодца, появляется неожиданно из акведука и с неслыханной силой произносит политическую речь. Молодая карьеристская сволочь, миланские семинаристы окружают его. Фосколо продолжает речь. Глаза его горят. Четыре дня питался он листвою и пил ключевую воду, однако речь его дышит неимоверным напряжением честной политической мысли. Но, зажав два пальца в рот, семинаристы уже свистят. В аллеи миланского парка вбегают, размахивая петушиными перьями, жандармы в треуголках. Фосколо, весело выхватывая из-за пояса два пистолета, стреляет в них и с криком «Да здравствует Италия!» бежит по аллеям, швырнув разряженный пистолет в лицо подбежавшему жандарму. Кто-то из-за кустов протягивает ему карабин. Фосколо сбивает пулей треуголку с жандарма. Дерево окружают, но стреляющий исчез. Разряженный карабин лежит на куче листьев. Все поиски оказываются тщетными: ни под деревом, ни на ветках нет беглеца.

Если мы прочитаем новеллу Стендаля «Ванина Ванини», то мы в образе Миссирилли узнаем Фосколо; и если мы прочитаем «Пармскую обитель», то в образе Ферранте Палла узнаем человека, умеющего скрываться в дуплах деревьев и в колодцах, закрытых листвою. Миссирилли свою любовь приносит в жертву общественному долгу. Он отказывается от связи с женщиной света, красивой и знатной, ради того, чтобы влачить тяжкие дни подпольщика.

…Бейль из своего угла в гостиной Метильды Висконтини наблюдает, как бледностью покрываются ее щеки, белеют губы и гаснут глаза. Слушая рассказ Конфалоньери о побеге Фосколо от жандармов, она осторожно берется за ручку двери, чтобы не упасть. Бейль уходит из гостиной тихо и незаметно, подавляя в себе бурю ревнивых чувств. Он вспоминает: она рассказала однажды, как во время представления драмы «Ричьярди» из средневековой истории Италии вошел австрийский полицмейстер и, прервав монолог актера, запретил пьесу Фосколо. Он вспоминает: проезжая по пыльной дороге к северу от озер, Бейль увидел карету; а ней молодая женщина в большой шляпе с развевающейся вуалью и рядом — рыжеволосый курчавый гигант с орлиными глазами. Бейль только теперь понял, что это были Метильда и Фосколо.

Как можно вынести такую тяжелую трагедию сердца? Однако Бейль выносит. Часто задает себе вопрос: карбонаризм сблизил Метильду и Уго Фосколо или под влиянием Уго Фосколо эта женщина сделалась карбонаркой?

Стремясь рассеяться, г-н Бомбэ, или, как он заново переделывает свой псевдоним, г-н Джеферсон, посещает театр и балет. Со спутником по московскому походу Бюшем он в письмах делится своими театральными впечатлениями[60].

Все чаще и чаще появляются письма г-на Дюрана, Джеферсона, Торичелли, Тавистока из разных городов Северной Италии. Если по карте проследить путешествия Бейля в этот период, то они поражают странной разбросанностью: маленькие, ничтожные деревеньки, села, остерии на больших дорогах, трактиры на перекрестках, наконец Турин и другие большие города. Отсюда идут письма в Париж от имени инженера Доменико Висмара или просто Диманш, то есть «воскресенье», по-итальянски «доменика». Если наивный историк литературы захочет искать в этих письмах прямых выражений симпатий к террористическому периоду французской революции или исповеди о карбонарских связях Бейля, то он будет горько разочарован. Письма больше чем когда-либо поражают легкомыслием и беспечностью. Большинство из них адресовано барону Адольфу де Маресту, о котором сам Бейль пишет: «родился не то в 1782, не то в 1785 году». Бейль называет его в своих записках систематически «Люсенжем». Этот во многих отношениях интересный человек, офицер Южного легиона, двоюродный брат г-на Аргу, многократного министра многих министерств Реставрации, был генеральным секретарем префектуры Дижона. Бейль очень часто вместо «Люсенжа» называет его «Безансоном». «Безансон» фигурирует в качестве секретаря паспортного бюро при Парижской префектуре.

Остробородый маленький человек с землистым лицом и подслеповатыми глазами, озлобленный и циничный, он всех пугал и отталкивал, и один только Бейль нашел в нем родственные черты. Их отношения отличались неизменной едкостью, грубостью обращения и постоянной, ничем не омрачаемой дружбой. У них была общая любовница — Альбертина Рюбампре, так называемая «г-жа Лазурь», героиня целого ряда писем Проспера Мериме. Бейль не был смущен и тем, что барон де Марест женился на этой женщине, в которой «была хотя бы та хорошая черта, что она нисколько не похожа на куклу». В гостиной этой дамы получил окончательную шлифовку и цинизм Проспера Мериме.

Кажется совершенно непонятным, что в период увлечения Метильдой Висконтини Бейль не нашел никого другого, кроме Мареста, в качестве адресата для переписки. И вот тут нам могут оказать помощь только одни соображения — соображения политические. Симпатии барона Адольфа де Мареста, уроженца города Гренобля, шли вразрез с политикой Франции относительно Италии. Г-н де Марест в делах французской политики был довольно беспринципным человеком, но все его родственники и он сам обладали, по выражению Бейля, чисто пьемонтской желчью.

Ромен Коломб просто и бесхитростно заявляет, что в Милане жизнь Бейля сводилась к «dolce far niente» — «сладко ничего не делать». Но в это время барон Марест получал письмо за письмом о деятельности некоей «капральской трубки», обожженной табаком, о том, что инженер Доменико Висмара пролагает новые пути из Турина в северную Ломбардию. С каждым днем переписка Бейля с Марестом становится все более и более интересной. В ней нет политических высказываний, но вся она окрашена тем взволнованным и в то же время успокоенным настроением, которое свойственно только людям большого целеустремленного труда и ежедневного практического опыта.