Анатолий Житнухин - Геннадий Зюганов

В наше время принято считать, что большой политик должен непременно обладать бесстрастной натурой. Не без оснований полагают, что человеку нелегко справиться с бременем возложенных на него забот, если он воспринимает близко к сердцу всё то, с чем приходится сталкиваться ему на политической стезе изо дня в день. Но Зюганов, несмотря на все пережитое им за годы его политической карьеры, по сей день остро реагирует на происходящее, подвержен переживаниям и порой нелегко с ними справляется. Конечно, ни при каких обстоятельствах своего внутреннего состояния он не показывает, но люди из близкого окружения по едва уловимым признакам всегда понимают, что творится у него на душе.

Тогда, пятнадцать лет назад, в момент несостоявшегося диалога с шахтерами на Красной площади, эмоции и вовсе захлестывали, а в голове теснились невеселые мысли. Невольно думалось о тщетности своего труда, понапрасну растраченных силах и нервах, призрачном характере бесконечных забот и тревог, которые не отпускали ни днем ни ночью. Если люди не только отвергают всё то, что составляет смысл твоей жизни, но и смотрят на тебя с нескрываемым недоверием, не проще ли махнуть на все рукой, подумать о том, что завтра будет с тобой и твоей семьей, найти, как теперь говорят, свою нишу в жизни? Ведь даже у самых стойких руководителей государственных предприятий — «красных директоров», тех, кого устранить еще не смогли или не успели, нервы не выдерживают — устали сопротивляться безумной стихии. Смысл большинства их последних заявлений сводится к одному: «Вы хотели приватизации? Вы ее получите!» Судя по всему, решили податься в капиталисты. Надоело унижаться, выслушивая обвинения и поучения «прорабов» перестройки, которые мыслят в экономике категориями младших научных сотрудников, осиливших с десяток специальных статей и ознакомившихся с производством во время прохождения студенческой практики.

Конечно, справился тогда Геннадий Андреевич с эмоциями. И позднее, как бы тяжело ни приходилось, не раз убеждался, что можно все пережить, если тверже держать себя в руках, не поддаваться клевете, наветам и оскорблениям. Одним словом, надо терпеть! Часто вспоминались армейские кроссы «на выживание» — в противогазах, в резиновых костюмах спецразведки, с полной выкладкой. Вдалеке, у самой линии горизонта, цель — прыгающая перед глазами опушка березовой рощи. Ноги налиты свинцовой тяжестью и дышать уже нечем — такое ощущение, что клапан больше не впускает воздух. И только команда бегущего рядом взводного время от времени фиксируется в сознании: «Терпеть!»

В моменты, когда одолевали особенно тяжкие раздумья и сомнения, всегда мысленно обращался к отцу, которого рядом уже не было: что бы он сказал, что посоветовал? В любом случае, никакой слабости он бы, конечно, не простил.

И все же нелегко было перебороть чувство обиды на тех, кто от тебя отвернулся. Может быть, поэтому с тех пор так близка ему эта песня Пахмутовой и Добронравова — «Остаюсь». Остаюсь с обманутым народом. В самое трудное время помогла выстоять, остаться честным перед собой и людьми. И сейчас, когда наваливается опустошающая душу усталость, придает силы.

Пришлось в свое время заставить себя раз и навсегда усвоить: люди не виноваты в том, что им задурили головы профессиональные провокаторы. А провокациями не гнушались, устраивали их на каждом шагу. Помнится, едва ли не все каналы телевидения по несколько раз показали сюжет, постановочный характер которого не вызывал сомнения даже у неискушенного зрителя: обычные граждане задержали сотрудника какого-то райкома партии и едва его не линчевали за то, что обнаружили в багажнике служебной машины, на которой он ехал, около килограмма колбасы. Смысл этой низкопробной стряпни был в одном: продемонстрировать ненависть народа к «партийным бонзам», показать, что обстановка накалена до предела, поэтому всем неугодным лучше сидеть тихо и не высовываться.

Механизм дискредитации коммунистов отрабатывался тщательно и вдохновенно. Первую крупную провокацию организовал Виталий Коротич, которому тоже была отведена не последняя роль в политическом театре абсурда. Накануне XIX партконференции журнал «Огонек» опубликовал статью с многозначительным названием — «Противостояние», в которой сообщалось, что среди делегатов конференции есть взяточники. Возмущенные делегаты потребовали от главного редактора журнала разъяснений. Возведя в ранг «юридических генералов» никому не известных ранее следователей Гдляна и Иванова, принимавших участие в расследовании так называемого «Узбекского дела», Коротич заявил, что им мешает собрать доказательства ЦК КПСС, где, по его версии, и засела «кремлевская мафия». Сославшись на презумпцию невиновности, конкретных имен он не назвал, но тем не менее передал Горбачеву список из четырех человек — главных подозреваемых. Позднее стало известно, что роль главы «кремлевской мафии» была уготована Е. К. Лигачеву, который якобы получил из Узбекистана крупную взятку. Более нелепой лжи выдумать было трудно — Егор Кузьмич всей своей жизнью снискал себе репутацию кристально честного человека. Но к тому времени он сохранял сильные позиции в Политбюро, и его надо было устранить с пути любыми способами. Для этого ни Яковлев, ни его подручные не гнушались никакими средствами. Запущенная склока увела конференцию в сторону от решения жизненно важных проблем, превратила ее в говорильню. Вопрос Юрия Бондарева: «Куда летим?» — благополучно заболтали.

За ложь, разумеется, никто не ответил. Доморощенные «демократы» типа Коротича, Гдляна и Иванова на XIX партконференции по сути дела получили бессрочную индульгенцию, позволявшую безнаказанно смешивать с грязью любого неугодного человека. Ушаты помоев полились на головы честных коммунистов со страниц «перестроечных» изданий, а по городам и весям страны, ощутив вседозволенность, начали рыскать сотни эмиссаров «демократических» объединений, клубов и центров, сея среди людей смуту и национальную рознь. Глумились не только над кадровыми партийцами. Больше всего Зюганова угнетало то, что всевозможные ярлыки — от презрительного «коммуняки» до злобного «красно-коричневые» — навешивались на рядовых коммунистов, честно выполнявших свой долг, на ветеранов партии, войны и труда, внесших неоценимый вклад в строительство великой державы, в победу над фашизмом, сохранивших верность социализму. Травили целые поколения. Впрочем, девиз российской «демократии» «Разрешено все, что не запрещено» позволял перешагивать через любые моральные ограничения. К тому же обществу исподволь внушалось, что нравственность и политика — вещи несовместимые, что политика — дело грязное. При этом, как ни странно, желающих окунуться в эту «грязь» было хоть пруд пруди. Очевидно, полагали они, что ради «свободы» и «демократии» не грех и испачкаться. О какой совести разговор?